В 27 лет я взял за жену 70-летнюю арабскую вдову ради её наследства. Но уже в первую брачную ночь я почувствовал НЕВЕРОЯТНУЮ БОЛЬ……

В 27 лет я взял за жену 70-летнюю арабскую вдову ради её наследства. Но уже в первую брачную ночь я почувствовал НЕВЕРОЯТНУЮ БОЛЬ…

Она пахла не духами. Она пахла мускусом, старой бумагой и сухим ветром, который гуляет по пустыне тысячу лет. Когда я впервые увидел её на пороге этого особняка в центре Марракеша, я чуть не поперхнулся дорогим виски. Лейла бинт Абдалла. Вдова покойного шейха, владелица нефтяных вышек и золотых рудников. Старая, морщинистая, с руками, похожими на корни древнего дерева. И безумно богатая.

Я не был нищим. Но я был молод, жаден и уверен, что мир принадлежит тем, кто умеет ждать. Я ждал пять лет. Я втирался в доверие, я слушал её истории о покойном муже, я восхищался её вышивкой и делал вид, что мне интересны легенды о джиннах. Когда она предложила мне стать её мужем, я изобразил смущение, а внутри уже считал нули на её банковских счетах. «Согласен», — прошептал я, глядя в её чёрные, как уголь, глаза. Она улыбнулась, обнажив желтоватые зубы, и я увидел в этом улыбке что-то странное. Но я списал это на старческий маразм.

Свадьба была пышной и отвратительной. Всё это восточное великолепие — золото, парча, запах шафрана и баранины — душило меня. Я смотрел на неё, сидящую на троне, и думал о том, как куплю яхту через месяц после её смерти. Врач сказал, что сердце у неё слабое. Очень слабое. Я уже мысленно подбирал риэлтора для продажи этого дворца.

Настала ночь. Слуги зажгли тысячи свечей, и спальня наполнилась тёплым, душным полусветом. Она лежала на кровати из чёрного дерева, укрытая шёлком, и я с отвращением смотрел на её сморщенную шею и седые пряди, падающие на подушки. «Подойди», — приказала она голосом, который неожиданно прозвучал низко и властно, совсем не по-старчески.

Я подошёл. Я должен был это сделать. Ради наследства. Я закрыл глаза и наклонился к ней, готовясь к самому отвратительному поцелую в своей жизни.

Но вместо губ я почувствовал холод.

Она схватила меня за запястье. Её пальцы, казалось, состояли из стали. Я хотел отдёрнуть руку, но не смог. Она притянула меня к себе с силой, которая не снилась и двадцатилетним. Я открыл глаза и посмотрел в её лицо. Оно изменилось. Морщины не исчезли, но они… углубились, сложившись в какой-то древний узор. Её зрачки расширились, и я увидел в них не отражение свечей, а бездонную пустоту, в которой кружились песчинки.

— Ты думал, я просто старая дура с деньгами? — прошептала она, и в голосе её слышался скрежет камня о камень. — Ты думал, я не знаю, зачем ты здесь? Я видела твою душу, мальчик. Она мелкая, как прах, и пахнет предательством.

Она прикоснулась свободной рукой к моему лбу. И тогда я понял, что такое настоящая боль.

Это была не физическая боль. Это была боль самой души. Всё, что я когда-либо чувствовал — жадность, зависть, тщеславие, трусость, — вдруг обратилось против меня. Меня разрывало изнутри. Мои собственные мысли резали меня, как битое стекло. Я хотел закричать, но из горла вырвался лишь хрип. Я хотел вырваться, но её железные пальцы держали меня в тисках.

— Ты ищешь сокровища, — прошипела она, наклоняясь к самому моему уху. — Но ты даже не знаешь, где они находятся. Сокровище — это не золото. Сокровище — это время. А у меня его больше, чем у тебя. Я живу уже триста лет, глупый мальчик. И каждые пятьдесят лет я беру себе нового мужа, чтобы он подарил мне свою молодость. Твоя жадность была моим приглашением.

Боль нарастала. Я чувствовал, как что-то вытекает из меня. Моя сила, моя выносливость, мои двадцать семь лет — всё это перетекало в неё, в эту древнюю, морщинистую ведьму. Её кожа на глазах разглаживалась. Её седые волосы начали темнеть. А мои — наоборот, тускнеть и редеть.

Я упал на колени перед кроватью. Моя рука наконец-то освободилась. Но я не мог пошевелиться. Я смотрел на свои руки — молодые руки, которые всего минуту назад сжимали бокал с шампанским, — и видел, как они покрываются пигментными пятнами.

Она встала. Теперь это была не старуха. Передо мной стояла женщина лет сорока, с гладкой кожей, огненным взглядом и хищной улыбкой. Она подошла к зеркалу, провела по своей новой шее и довольно засмеялась.

— Не переживай, дорогой муж, — сказала она, не оборачиваясь. — Теперь у тебя будет много времени, чтобы подумать о последствиях своих желаний. Вон там, в углу, стоит кресло. Оно очень удобное. Ты будешь сидеть в нём и смотреть, как я живу. Ты будешь моим вечным напоминанием о том, как глупо быть жадным.

Она щёлкнула пальцами. Свечи погасли.

И в темноте я, семидесятилетний старик с разбитым сердцем и пустым банковским счётом, понял, что кричать больше не могу. Только сипеть. И боль, невероятная боль разочарования, была последним, что я почувствовал, прежде чем моя новая, старая плоть онемела в кресле. Я стал её трофеем. Её вечным мужем.

И единственное наследство, которое я получил, — это бессмертное одиночество в четырёх стенах, где время теперь текло только для неё.