Спаси хотя бы внука! – кричал богач в сельском медпункте на выпившего фельдшера…

Спаси хотя бы внука! – кричал богач в сельском медпункте на выпившего фельдшера…

По этим двоим в машине сложно было догадаться, что один везёт другую в роддом из-за преждевременных схваток. Казалось, они просто в очередной раз спорили по поводу границ дочери, которой не соблюдал отец. Он и она скрывали друг от друга своё волнение. И понять, что ситуация сложная, можно было лишь по белым костяшкам пальцев мужчины и по скорости, на которой он гнал автомобиль.
Молодая женщина видела, что отец находился близко к истерике, и старалась не стонать, не показывать панику. Она нарочно спорила с ним буднично, чтобы успокоить его, себя и ещё нерождённого сына.
«Пап, тебе вообще никто никогда не нравился из тех, кто мог бы стать моим мужем, так что пока я не отделюсь от тебя, у меня вообще нет шансов построить личную жизнь», — говорила темноволосая беременная невысокая женщина крупному седовласому мужчине с грубыми чертами лица.
«Почему это нет личной жизни? Вот скоро родишь мне внука, может, хотя бы он будет интересоваться семейным бизнесом», — сказал Семён Иванович. «И, между прочим, когда твоя мать сбежала к любовнику… Так вот, тебе тогда было всего пять, и я, между прочим, посвятил себя тебе, не женился, и что, родитель, ребёнок — это не семья? Обидно такое слышать».
Лида не любила эти разговоры. Она могла бы сказать папе, что с его постоянными изменами неудивительно, что мама от них ушла. Папа был хорошим отцом, но отвратительным мужем. Но Лида любила его и была ему благодарна. Правда, не могла всей жизнью пожертвовать взамен на то, что он её воспитал, купил квартиру, помогал деньгами.
Ей было уже двадцать шесть, а папа так и разрушал все её романы. То, что она выучилась на медсестру и в благотворительных целях ухаживала за бездомными и одинокими, тоже было ему не по душе.
«Пап, ну что ты заладил, какой я должна быть — напялить на себя дорогие шмотки, торчать в фитнесе, ездить по курортам?» — с возмущением спросила Лида.
«А хотя бы и так, всё лучше, чем позорить меня общением с бомжами, выжившими из ума стариканами или деградантами. А ты уже и на зэков переключилась».
Семён Иванович надеялся, что хотя бы на восьмом месяце беременности дочь скажет, кто отец ребёнка. Конечно, он принял бы любого малыша, но что за загадки и тайны? Он не одобрил двух потенциальных женихов дочери. Один из них любил Лиду ещё в школе — Пашка учился на медицинском и увлёк её гуманистическими идеями о помощи ближним. Семён Иванович его отвадил, но дочь всё же продолжила помогать сирым и убогим.
Вторым поклонником был волонтёр Егор, выпустившийся из детдома, живший в общаге и работавший водителем ночного автобуса, который кормил бездомных. Служба безопасности присматривала за Лидой, и Семён Иванович не заметил, как сказал это вслух — к счастью, дочь уже спала.
Он с умилением смотрел на спящую Лидочку. Как же она была похожа на Марину, свою маму! Он очень скучал по жене, но она умерла. А сказать этого дочери он до сих пор не решился, потому что была прежде всего его собственная вина во всём.
На дорогу выскочила то ли собака, то ли волк. Он отчаянно вывернул руль и увидел, что несётся в столб.
«В итоге ты погубишь и меня, и дочь, если не остановишься», — он будто наяву услышал голос жены.
«Но я же и хотел вас защитить, я жизнь бы отдал».
Семён Иванович очнулся и увидел кровь на бежевом платье Лидии и на её висках. Подушки безопасности сработали, но дочь не откликалась. Он обрезал ремень безопасности и попытался вытащить её из покорёженного авто, но вскоре понял: ему это не по силам. Она почти не дышала. Сдвинув её с места, он мог запросто убить её, а заодно и нерождённого внука.
Семён Иванович выскочил на дорогу в надежде поймать машину. Ни одного авто в этой глуши. Телефон не ловил сигнал.
— Клянусь, если они выживут, я всё расскажу дочери и больше не буду её обманывать, — воскликнул он.
И тут ему пришло решение — оставить пока дочь и бежать в ближайшее село. Превозмогая боль, Семён шёл, хотя каждый раз ему казалось, что следующий шаг сделать уже невозможно.
Когда Семён Иванович прибежал в сельский фельдшерско-акушерский пункт, он обнаружил только вдрызг пьяного фельдшера.
— Извини, друг, но не стоит так кричать. У нас тут, похоже, только один трезвый врач, и тот бывший, — пояснил мужчина лет пятидесяти.
Скорее автоматически, чем осознанно, бизнесмен постучал в соседнюю дверь.
— Что надо? — спросил открывший дверь худощавый мужчина с грустными голубыми глазами.
По мере рассказа Семёна его лицо становилось всё более человечным.
— Вот что, на ваше счастье, я всё ещё не решился выбросить чемоданчик с инструментами. Я Павел, остальное расскажете по пути, — сказал бывший врач.
Его лицо показалось Семёну смутно знакомым, но сил об этом думать не было.
— Лида, слышишь меня? Я здесь, я помогу, — крикнул Павел, когда они прибежали к разбитой машине.
Увидев, как умело действует хирург, пусть даже сбежавший зэк, Семён поверил, что всё ещё может быть. А Лида будто сквозь сон услышала голос единственного мужчины, которого любила. И очень удивилась, когда услышала крик своего сына.
Малыш кричал напряжённо и надсадно, но толком удивиться Лида не успела — она погрузилась в сон, а ещё ей показалось, будто кто-то сказал, что всё будет хорошо.
Воспоминания вернули её в то время, когда они с Пашей собирались пожениться. Он мечтал стать великим хирургом, а она собиралась помогать ему во всём. И тут к Лиде прицепился Егор — коренастый брюнет-мажор. Один раз от нечего делать пришёл волонтёрствовать и, как молнией поражённый, влюбился. Он скрывал, что являлся богатым наследником — достаточно хорошо, чтобы провести отца Лиды.
— Ну неужели ты не понимаешь, что вы вовсе не друзья? Он к тебе прилип, как банный лист, — возмущался Павел.
Лида тогда ему не поверила. И только когда Егор тоже поступил на медицинский, на хирургический, она поняла: безответная любовь фанатичного поклонника переросла в ненависть к Паше. А самым глупым было то, что перед самой свадьбой, которую решили устроить тайком от отца, Егор подстроил всё так, что пациент на столе Павла умер. И посадили именно Пашу.
— Я не виноват, ты веришь мне? — сказал тогда он.
И в те несколько свиданий, что они провели в тюрьме, Лида забеременела. Отец ничего этого не знал, лишь ворчал, что дочь совсем сошла с ума.
В этих воспоминаниях Лида пыталась понять, почему они всё-таки расстались с Пашей. Кажется, было что-то опасное, связанное с папой, с самим Павлом — но она не могла вспомнить, кто ей враг, а кто друг.
А когда очнулась в больничной палате, малыша на руках держал Егор.
— Ну, слава богу, как здорово, что я работал волонтёром в службе спасения! Примчался, а тут ты, — он вульгарно чмокнул Лиду в щёку.
Она покраснела. И тут же увидела отца, который смотрел на эту сцену с умилением.
— Дочь, тебе больше незачем скрывать, что этот молодой человек — твой будущий муж и отец моего внука. Кстати, решила, как назовёшь сына? — спросил Семён.
— Паша, — сказала Лида еле слышно.
И на мгновение заметила, какой злобой зажглись глаза Егора. Но он тут же, заулыбавшись, сказал:
— Отличное имя, я же Егор Павлович. Лидочка, не сердись, я рассказал твоему папе не только о нашем романе, но и о том, что являюсь сыном бизнесмена не менее крупного, чем Семён Иванович.
— Эх, молодёжь, и зачем было всё это скрывать от меня? — отец чмокнул внука, пожал руку Егору. — Ну, поворкуйте тут!
— Ну а кто виноват, Семён Иванович? Вы уж слишком довели Лидочку, вот она назло вам всё и скрывала.
Лида оторопела от такой наглости, хотела возразить, но почувствовала, что Егор прямо на глазах её отца сделал ей какой-то укол. Лида обмякла.
— Ей витамины нужны. Она ведь так поранила голову, даже меня с трудом вспомнила. Лиде сейчас нужен покой.
С этими словами Егор выпроводил её отца. А потом зло посмотрел на неё и сказал:
— Наверное, хочешь спросить, где Паша? Скажу только одно: его тела никогда не найдут. А тебе лучше выйти за меня, а то и с твоим отцом, и с сыном может произойти то же, что с Пашей.
«Ненормальный!» — Лида хотела выкрикнуть, но лишь прошептала.
— У всех людей есть странности. Я терпел твои, ты теперь будешь терпеть мои, — последнее, что услышала Лида, погружаясь в сон.
Павел очнулся. Вокруг было темно, пахло плесенью. Он пошевелился и понял, что связан по рукам и ногам. Он помнил, как приехал пьяный фельдшер и попросил поговорить в машине, сказав, что хочет отблагодарить его. А дальше у него во рту оказалась вонючая тряпка, и Павел потерял сознание. Когда очнулся, увидел Егора.
Самым страшным было не то, что тот пообещал, будто здесь его заживо сожрут голодные крысы. Гораздо ужаснее было то, что перед тем, как захлопнуть металлический люк, Егор сказал:

Вокруг было темно, пахло плесенью и сыростью. Павел пошевелился и понял, что связан по рукам и ногам. Он помнил, как приехал пьяный фельдшер и попросил поговорить в машине, сказав, что хочет отблагодарить его. А дальше — вонючая тряпка во рту, потеря сознания. А когда очнулся, увидел Егора. Самым страшным было не то, что тот пообещал, будто здесь его заживо сожрут голодные крысы. Гораздо ужаснее было то, что перед тем, как захлопнуть металлический люк, Егор сказал:

— Ты уже мёртв, Паша. Просто пока не знаешь об этом.

Павел лежал в полной темноте, прислушиваясь к собственному дыханию. Где-то в углу что-то скреблось — то ли крыса, то ли собственная паника. Он стиснул зубы, заставляя себя дышать ровно. Он — хирург, он резал живую плоть, останавливал кровь, боролся за жизнь, когда смерть уже дышала в лицо пациенту. Он не имел права сдаться.

Пальцы нащупали шершавый край бетонного пола, где-то рядом — холодный металлический угол. Он стал тереться о него верёвкой, стягивающей запястья. Минуты тянулись, как часы, но он не останавливался. Боль, врезавшаяся в кожу, казалась сейчас единственным доказательством того, что он жив.

Веревка лопнула. Павел освободил руки, потом ноги, поднялся и ударил в люк кулаком. Тот не поддался. Тогда он принялся шарить по стенам — и нащупал ржавую трубу, отходящую от старого котла. Собрав остатки сил, он ударил ею в замок люка снова и снова, пока тот не хрустнул.

Когда Павел выбрался наружу, заряженное солнце резало глаза. Он стоял посреди заброшенного склада на окраине города. Опираясь о стену, он перевёл дух и в голове уже прокручивал план. Нужно было добраться до больницы, до Лиды. И до Егора.

В больничной палате Лида очнулась от того, что кто-то взял её за руку. Она ожидала увидеть отца, но перед ней стоял бледный, осунувшийся, но живой Павел. Она не поверила своим глазам.

— Ты… ты жив, — прошептала она, чувствуя, как слёзы обжигают щёки. — Но Егор сказал…

— Знаю, что он сказал. Но я выбрался. И теперь ему не уйти, — голос Павла звучал твёрдо, хотя руки его дрожали.

В этот момент в палату ворвался Егор. Увидев Павла, он на мгновение замер, и на его лице мелькнула настоящая, звериная ярость. Но он быстро взял себя в руки.

— Как ты здесь оказался? — процедил Егор. — Ты должен был…

— Мёртвым? Не дождался, — перебил Павел. Он не отводил взгляда. — А теперь убирайся из палаты, и из жизни Лиды, пока я не сказал твоему отцу, какой бизнес на самом деле приносит деньги его семейству. Хочешь, чтобы все узнали про твои «благотворительные» фонды, через которые вы отмываете криминальные средства?

Лицо Егора побелело. Он хотел что-то возразить, но в дверях возник Семён Иванович. Он слышал всё.

— Вот оно что, — тихо, но с угрозой произнёс бизнесмен. — Ты, щенок, решил мою дочь использовать как прикрытие? А меня — как дурака?

— Семён Иванович, я… — начал Егор.

— Вон! — рявкнул отец Лиды. — Я звоню в службу безопасности. И, будь уверен, с твоим папашей мы ещё поговорим по-мужски.

Егор вылетел из палаты, искажённый злобой, но уже побеждённый.

Лида перевела взгляд на Павла, потом на отца, который стоял, виновато опустив голову. Она взяла их обоих за руки.

— Пап, — сказала она, — я всё тебе расскажу. И про Егора, и про то, как мы с Пашей любили друг друга, и как он сел в тюрьму из-за подставы. И я больше не хочу врать. Ни тебе, ни себе.

Семён Иванович подошёл к кроватке, где лежал крошечный мальчик, и тихо сказал:

— Пусть будет Паша. Хорошее имя. И пусть он растёт честным человеком. В отличие от нас с тобой, дочка.

А Павел, стоя у окна, смотрел на город и знал: самое страшное осталось позади. Впереди — новая жизнь. Где будут правда, боль, прощение. И любовь. Настоящая, которой не страшны ни решётки, ни злобные взгляды, ни затхлые подвалы.