«НАКОНЕЦ-ТО УШЛА ЭТА ЗАСРАНКА!» — ЛИКОВАЛИ СВЕКРОВЬ С СЫНОМ… НО ТЕЛЕВИЗОР МГНОВЕННО СТЁР ИХ УЛЫБКИ…

**«НАКОНЕЦ-ТО УШЛА ЭТА ЗАСРАНКА!» — ЛИКОВАЛИ СВЕКРОВЬ С СЫНОМ… НО ТЕЛЕВИЗОР МГНОВЕННО СТЁР ИХ УЛЫБКИ**

Хлопнула входная дверь. Звук получился глухим, финальным, похожим на забивание крышки гроба. В прихожей больше не звякали её ключи, не шуршал её зонтик, и противный запах её французских духов, который Валентина Петровна так ненавидела, начал медленно выветриваться.

— Ну всё, — Валентина Петровна откинулась на спинку дивана и театрально выдохнула, прижав руку к пышной груди. — Гора с плеч!

Сергей, её сын, уже наливал себе в гранёный стакан что-то покрепче. Он ухмылялся, но в глазах ещё плавала та липкая тяжесть, которую оставляет после себя долгая ссора. Он смотрел на дверь, за которой скрылась его жена Лена, и чувствовал не горечь, а странное облегчение. Свобода.

— Я же говорила, Сереженька, — свекровь перешла на заговорщицкий шёпот, хотя в квартире, кроме них двоих, никого не было. — Баба с возу — кобыле легче. Эта выскочка, эта… — она запнулась, подбирая слово, — …засранка! Только пыль в глаза пускала. Свои порядки пыталась навязать. Ну, скажи, разве она тебе жена? Она же тебя под каблук хотела!

— Ага, — буркнул Сергей, залпом осушая стакан. — Вечно со своей гигиеной, с этими фруктами… Холодильник забивала какой-то зеленью. Мужик, блин, должен мясо есть! Свободу попугаям!

Они расхохотались. Злой, желчный смех заполнил комнату. Валентина Петровна хлопнула ладонью по коленке.

— Свобода! Вот теперь мы заживём! Ты, главное, не переживай. Мама рядом! Мама тебя не бросит. Приготовлю тебе борща наваристого, котлеток… Зажируешь у меня!

Она уже мысленно переставляла мебель в квартире, убирая дурацкие вазочки, которые Лена притащила с каких-то своих ярмарок. Сергей потянулся за пультом, чтобы включить телевизор. Именно в этот момент, когда его палец коснулся красной кнопки, произошло то, что стёрло улыбки с их лиц.

Телевизор включился не на том канале, где закончился футбол, и не с картинкой. Экран был залит ровным, мертвенно-серым цветом. Посредине чёрным шрифтом, похожим на траурную ленту, шла бегущая строка:

*«Сергей и Валентина Петровна, ваша жизнь — это пыль. Вы не замечали, кто вытирал её каждый день. Вы не слышали, кто включал этот звук, пока вы спали. Вы не чувствовали, кто выносил мусор, который вы же и производили. Теперь вы остались в грязи. В прямом и переносном смысле. Смотрите, как это выглядит».*

Сергей попытался нажать кнопку громкости, но пульт не слушался. Вместо звука из динамиков пошёл свист, режущий уши, а затем на экране появилась картинка.

Это была кухня. **Их** кухня. Только сейчас, без неё, она казалась чужой. На столе, где она ещё утром нарезала ему яблоки (потому что доктор сказал, что ему нужно железо), стояла тарелка. А на ней… на ней в грязи плавали жирные разводы, мухи пили сок из оставленного куска мяса, который он не доел. Окурки пепельницы, забытые им, расползлись по столу, оставляя за собой мокрые, уродливые следы. Картинка увеличилась, и Валентина Петровна с ужасом увидела, как по мойке, где Лена всегда держала идеальный порядок, ползла рыжая ржавчина.

— Что это за чертовщина?! — заорал Сергей, швыряя пульт в телевизор. Но пульт пролетел сквозь экран, как сквозь голограмму, и разбил вазу позади. Вазу, которую Лена подарила ему на годовщину.

Экран не потух. Вместо кухни пошли старые фотографии, которые они никогда не видели. Лена, стоящая в очереди за его любимым хлебом по скидке. Лена, стирающая его носки в три часа ночи, потому что он завтра хотел надеть именно эти. Лена, сидящая в больнице с его матерью, когда у той был грипп, хотя мать потом рассказывала всем, что «эта тварь» её не навещала.

— Не может быть, — прошептала Валентина Петровна, вцепляясь в воротник халата. — Я… я же её кормила… я ей разрешала жить здесь…

Но телевизор будто взбесился. Изображение сменилось на крупный план.

Лицо Лены. Уставшее, бледное, но с глазами, полными такой нежности, что у Сергея защипало в носу. Это был кадр, сделанный, по-видимому, вчера, когда она попросила его не садиться за руль пьяным. Она говорила: «Сережа, я тебя очень люблю, поэтому и прошу тебя остановиться». А он тогда назвал её занудой.

Экран погас. В комнате повисла звенящая тишина. Никакого гудения проводов, никакого шума холодильника — только вакуум.

И тут они поняли. Телевизор не сломался и не починился. Он просто **перестал** работать. И радио на тумбочке молчало. И часы на стене остановились. И свет в лампочке погас не потому, что пробки выбило, а потому, что из этого дома ушел тот единственный генератор жизни, который всё это держал. Её забота была не просто бытом. Она была электричеством их дома. Она была теплом, которое гнало по трубам воду, и звуком, который делал тишину невыносимой.

Валентина Петровна сглотнула. Её борщ, который она только что собиралась варить, вдруг показался ей вареным сапогом. Сергей уставился в пустой экран, за которым была только чёрная, мёртвая стена. Улыбка сползла с его лица, оставив лишь серую маску ужаса.

Он понял, что «засранка» ушла. Ушла вместе с его сухими носками, чистыми простынями, горячим ужином и той невидимой стеной, что отделяла его от холодного, безразличного мира. Она ушла, и вместе с ней исчезла сама реальность, которую они так беспечно принимали за должное.

Валентина Петровна подошла к окну. На улице, в сумерках, мелькнула фигура Лены, которая спокойно заходила в автобус, даже не оглянувшись. И в этот миг мать и сын поняли, что они только что перестали существовать для кого-то живого. Они остались в запертой комнате с мёртвым ящиком и осознанием собственной никчёмности.

Они остались абсолютно одни в абсолютно пустом и холодном мире, в мире без чуда, которое они сами вышвырнули вон.

Телевизор так и не включился.