Никакого ему развода: запретила сестре выгонять загулявшего мужа и принудила его делить семейную ношу

Никакого ему развода: запретила сестре выгонять загулявшего мужа и принудила его делить семейную ношу

Чугунная сковорода покрылась коркой пригоревшего кукурузного хлеба. Эрин скребла её стальной мочалкой, и резкий визг металла по чугуну наполнял маленькую кухню. Вода из крана шла ледяная — водонагреватель сломался три дня назад, и Дункан так и не собрался его починить. За окном крупа била по стеклу, как чьи-то костлявые пальцы.

Дверь открылась без скрипа. Бриджит проскользнула внутрь в одних шерстяных носках, бесшумно прикрыла дверь и щёлкнула замком.

— Уснул, — выдохнула она шёпотом, вытирая ладони о джинсы. — Сорок минут на руках качала. Температура спала, тридцать семь и два. Дышит легче, но хрип в горле остался.

Эрин не ответила. Её рука продолжала механически, с тупым остервенением нарезать круги по почерневшему металлу. На столе между небулайзером со следами засохшего раствора и пластиковыми стаканчиками лежали свёрнутые в трубки распечатки — схемы электропроводки загородного дома, который они с Дунканом строили уже третий год. Бумага топорщилась, придавленная тяжёлой банкой с мазью.

Бриджит подошла к чайнику, потрогала остывший бок тыльной стороной ладони, налила в мутную кружку полсантиметра заварки и разбавила водой из графина.

— Эрин. Кончай тереть, дыру протрёшь.

Эрин остановилась, шумно втянув носом спёртый воздух — густой, тяжёлый, пахнущий эвкалиптом, пригоревшим молоком и сыростью от мокрой тряпки.

— Дно надо счистить, — глухо бросила она, не поворачивая головы. — Завтра Финну отвар овса ставить. В грязной пригорает.

— Ты на себя в зеркало смотрела? — Бриджит опустилась на шаткий табурет, пододвинув кружку к краю стола. — У тебя шея серая. Ты спишь по три часа третью неделю. Дети из одного бронхита в другой переползают. Дункан где? Полночь на дворе, Эрин. Вчера он из-за грязного коврика в прихожей орал так, что соседи по батарее стучали. Денег на лекарства не дал. Зато куртку новую купил — я чек в коридоре видела.

Эрин выключила кран. Вода хлюпнула в сифоне и стихла. В наступившей тишине из детской донёсся сухой, лающий кашель — тяжёлый, бьющий по перепонкам. Эрин замерла, опершись обеими руками о мокрый борт мойки, посчитала про себя: раз, два, три, четыре. Кашель захлебнулся, затих. Она медленно выдохнула.

— Он на объекте задержался, — произнесла она ровным, плоским голосом, вытирая пальцы о вафельное полотенце с оторванной петелькой. — Заливку фундамента заканчивают.

— Какая заливка, ты сама себе веришь? — Бриджит подалась вперёд, перебивая её, понизив голос до яростного шипения. — Отец звонил. Сказал, если вы не справляетесь, они с матерью приедут, помогут. Это их дом, Эрин! Выстави его шмотки на площадку, пока они в отъезде. Замки смени. Я тебе оплачу нормального адвоката, подадим иск, стребуем половину его доли в фирме, пусть крутится как хочет! Ты же сдохнешь здесь между сковородками и этими чертежами!

Эрин бросила мочалку в жестяную мыльницу. Повернулась. Лицо её под тусклым светом сороковаттной лампы казалось вылепленным из серых теней, вокруг запавших глаз залегли тёмные фиолетовые круги, но губы были сжаты так плотно, что превратились в бескровную нитку.

— Развод? — переспросила она, и в голосе не дрогнула ни одна нота. — Слишком жирно ему будет. Развод — это королевский подарок, Бриджит. Свобода, чистая совесть, статус жертвы. Я ему такой поблажки не сделаю.

Бриджит замерла с кружкой у самых губ. Пальцы её застыли на горячей керамике.

— Ты с ума сошла?..

— Садись, помоги лучше, — Эрин резко отодвинула второй табурет, вытащила из навесного шкафчика пластмассовый недельный органайзер с вытертыми надписями дней недели и высыпала на клеёнку гору разноцветных блистеров.

Бриджит помедлила, шумно поставила кружку на стол и потянулась к фольге с антибиотиком. Ногти с коротко остриженным прозрачным лаком с сухим треском продавливали ячейки: маленькие белые таблетки сыпались в пластиковые отсеки.

— Он зарплату три месяца назад перевёл на карту, к которой у меня нет доступа, — заговорила Эрин, методично отсчитывая капсулы бронхолитика. Пальцы её двигались быстро, без суеты. — Выдаёт мне под расчёт. По чекам из «Уолмарта». Макароны, молоко, детское пюре. На прошлой неделе я попросила двести долларов на зимние ботинки мелкому — из старых пальцы лезут. Знаешь, что он ответил? «У тебя подработка, Эрин. Ты ночами чертежи для клиентов рисуешь. Вот сиди и рисуй, зарабатывай на свои хотелки, а я ипотеку закрываю».

— И ты молчишь?! — Бриджит сжала в кулаке пустой блистер, фольга жалобно хрустнула.

— Я не молчу. Я слушаю, — Эрин щёлкнула крышкой органайзера. — Он записался в стрелковый клуб на окраине. По субботам у него тренировки, по воскресеньям — баня и гараж. Приходит сюда к десяти вечера, в чистой рубашке, сытый. Проходит по коридору, морщит нос: «Фу, опять лекарствами воняет. Почему зеркало заляпано? Почему дети до сих пор не спят, они у тебя невоспитанные». Он делает это специально, Бриджит. Он каждую секунду здесь вымеряет так, чтобы мне дышать нечем было. Он ждёт, когда я сорвусь, побегу в суд, закричу: «Забирай вещи и убирайся!». Чтобы потом перед всей своей роднёй и компаньонами стоять с чистыми ручками: «Я семью тянул, а она истеричка, сама выгнала, детей отняла».

— Так и отдай ему эту роль! — вскинулась Бриджит, стукнув кулаком по столу; мерный стаканчик подпрыгнул и покатился по клеёнке. — Плевать, что они скажут! Главное — ты будешь спать по ночам!

На кухонном столе задергался, зажужжал смартфон, отползая по полиэтилену к краю. На светящемся экране высветилось: «Дункан».

Эрин не взяла трубку в руки. Протянула палец, провела по зелёному значку и нажала кнопку громкой связи.

Из динамика сквозь гулкую тишину кухни прорвался глухой, упругий бас сабвуфера, звон стекла и сухой, щёлкающий треск столкнувшихся бильярдных шаров.

— Эрин, — голос мужа был густым, чуть расслабленным, с характерной ленивой растяжкой гласных. — Я не приеду ночевать. У Майка на ранчо заночую за рекой. Мне завтра в восемь утра на приёмку пиломатериала, смену принимать. Смысл мне через весь город по гололёду тащиться? Да и выспаться надо по-человечески, а не слушать ваш оркестр из соплей и кашля.

Эрин медленно опустила руку в карман полинявшей кофты, нащупала жёсткую полоску рецептурного бланка, выписанного фельдшером неотложки в девять вечера, и разгладила её ногтем.

— Дункан. У Финна бронхоспазм. Врач сказала, если до утра свист не уйдёт, нужен беродуал и раствор для капельницы. В дежурной аптеке у моста они есть, я звонила, отложили. Это по пути от твоей площадки. Заедь, забери.

На том конце послышался короткий, раздражённый выдох. Звук шаров стих — Дункан, судя по шуму, отошёл в более тихий угол.

— Я тебе курьер, что ли? — в трубке зазвенели злые, металлические нотки. — Ты целый день дома сидишь, задницу от стула не отрываешь! У тебя было пять часов, чтобы доставку нажать или соседей попросить сходить! Хватит на меня свои косяки вешать, я пашу как проклятый! Вызывай скорую, если припёрло, они обязаны колоть бесплатно. Всё, давай, у меня партия.

Короткие гудки ударили по ушам, сменившись белым шипением оборванной связи.

Бриджит вскочила с табурета так резко, что тот опрокинулся на бок, ударившись деревянной ножкой о крашеный пол.

— Всё! Хватит! — она метнулась к вешалке в коридоре, сдёрнула с крючка дорожную сумку Дункана, швырнула её на тумбу и рванула замок-молнию. — Сейчас я сама его шмотки соберу! Трусы, рубашки, спиннинги его сраные! На лестницу выставлю, пусть у Майка своего живёт хоть до второго пришествия!

Эрин подошла быстро, без единого скрипа половиц. Её рука — худая, с выступающими синими венами и сухими сбитыми костяшками — легла на запястье сестры. Пальцы сжались жёстко, как клещи.

— Опусти сумку.

— Эрин, ты в своём уме?!

— Замолчи, — не повышая голоса, приказала Эрин. Она шагнула вперёд, тесня Бриджит обратно в кухонный проём, и мягко, плечом, захлопнула дверь, отрезая детскую от звуков. — Замолчи и послушай меня сюда.

Лицо Эрин было совсем близко. Её зрачки, расширенные в полумраке кухни, казались абсолютно чёрными, без единого блика.

— Что будет, если я сейчас соберу этот чемодан? — зашептала она, и дыхание её обожгло щёку Бриджит горечью растворимого кофе. — Он снимет себе тёплую, сухую студию с новым ремонтом у вокзала. Наймёт тётку за сотню в неделю, которая будет мыть ему полы и гладить стрелки на брюках. Он будет спать по девять часов на ортопедическом матрасе. В тишине. Без ингаляторов, без детского визга, без запаха мочи и мазей. Он будет пить свой кофе, ходить в качалку и приведёт туда молодую бабу из бухгалтерии, которой будет заливать, какая у него была больная на голову бывшая жена.

Бриджит попыталась выдернуть руку, но пальцы Эрин не разжались ни на миллиметр.

— А я? — продолжала Эрин, и голос её оставался ледяным, шелестящим, как сухая трава под настом. — Я останусь здесь. В доме с недоделанной проводкой. Одна. С Финновым подозрением на астму. С Мэйвиной дисплазией. Я буду выгрызать копейки из подработок, ломать глаза за монитором до пяти утра, таскать их по клиникам на своём горбу и слушать участковую, которая цокает языком: «Мамаша, вы детей запустили». А Дункан раз в две недели будет приезжать на вымытой машине, дарить им по китайской машинке за двадцать баксов, вести их в парк на полчаса и выкладывать фотки: «Воскресный папа, люблю сыновей». И весь город будет вздыхать: «Какой благородный мужчина, бросил жену-мегеру, но детей не забывает, а она от него алименты требует, стерва».

Она наконец отпустила руку сестры, отступила на шаг и скрестила руки на груди, спрятав озябшие пальцы в рукава.

— Нет, Бриджит. Никакой свободы. Этот брак — его ярмо. Он расписался в мэрии, он этих детей строгал, он будет эту лямку жрать до костей. Он будет приходить сюда каждый божий день. Будет спотыкаться о грёбаные самокаты. Будет дышать этим лазолваном, пока лёгкие не выплюнет. Будет видеть мои синяки, мои немытые волосы, эту сковороду пригоревшую. Я из этого дома сделаю для него такую пытку, от которой он выть будет, но сам на развод не подаст — побоится, что придётся делить участок и платить по исполнительному листу. Мы будем гнить здесь вместе. До последнего дня.

Бриджит медленно опустилась спиной на дверной косяк. Кожа на её лице натянулась, губы мелко подрагивали, взгляд скользил по неподвижной фигуре сестры с нарастающим, парализующим ужасом. Она не узнавала человека перед собой: это была не затюканная мать двоих больных малышей, а тюремщик, добровольно приковавший себя наручниками к своему узнику в сыром карцере.

Часы на микроволновке щёлкнули, перевалив за два ночи.

Бриджит молча натянула своё драповое пальто, завязала пояс, сунула ноги в ботинки. Руки её заметно дрожали, ключ от входной двери никак не попадал в замочную скважину.

Внезапно замок снаружи коротко щёлкнул. Металл провернулся раз, другой.

Дверь распахнулась, впустив в душный, пропахший аптекой коридор волну колючего морозного воздуха и уличной сырости. На пороге стоял Дункан.

Его тёмно-серое шерстяное пальто было расстегнуто, тонкий кашемировый шарф небрежно свисал на плечо. Щёки горели здоровым уличным румянцем, подбородок был идеально, синевато выбрит. От него на метр несло дорогим торфяным виски, табачным дымом из бара и сладковатым ароматом цитрусового одеколона.

Сделав шаг вперёд, он зацепил носком начищенного кожаного ботинка детский трёхколёсный самокат. Железка с грохотом отлетела в стену, сбив кусок побелки со штукатурки.

— Твою мать, — процедил Дункан, с отвращением поморщившись от резкого запаха камфоры, тянувшего из комнат. Он бросил взгляд на стоящую у двери Бриджит, затем перевёл тяжёлые, подёрнутые хмельной мутью глаза на Эрин, застывшую посреди прихожей в полумраке. — Вы чего тут устроили? Сходка благородных девиц? Время два часа ночи. Нормальные бабы детей уже десять раз спать уложили и порядок навели, а у вас тут опять свинарник и баррикады.

Он потянулся стянуть шарф, снисходительно усмехаясь углом рта, готовый к привычному граду слёз, оправданий или нервных упрёков.

Эрин не шелохнулась. Она не сделала шага назад, не прикрыла руками полинявшую кофту. Её взгляд упёрся ему прямо в переносицу — тяжёлый, пустой, мёртвый, в котором не плескалось ничего, кроме глухой, нечеловеческой плотности.

— Завтра в семь утра ты встаёшь, — произнесла она. Голос звучал не громче шелеста газеты, но в узком коридоре он ударил, как обух. — Берёшь Финна под мышку и ведёшь в детскую поликлинику. Сдавать кровь из вены на биохимию. Талон лежит у зеркала.

Дункан замер, пальцы его запутались в бахроме шарфа. Усмешка медленно сползла с его лица, сменившись неровной багровой краской на скулах:

— Ты берега попутала? Я сказал, мне на смену к восьми! У меня приёмка! Сама бери и…

— Если ты не встанешь в семь утра, — перебила она, не повышая тона ни на полтона, — я подниму обоих. Я сниму с них одеяла, открою дверь в спальню, и они будут орать у твоей подушки до тех пор, пока у тебя перепонки не лопнут. А потом я позвоню твоему компаньону на личный номер — он у меня записан, помнишь корпоратив? — и расскажу ему, почему бригадир не может выйти на смену трезвым. По слогам.

В коридоре повисла гулкая, страшная тишина. Было слышно, как на кухне капает не до конца закрытый кран, и как за стеной надсадно хрипит во сне старший мальчик.

Дункан открыл рот, чтобы рявкнуть, дёрнул подбородком, но взгляд Эрин не дрогнул. Её глаза не мигали. В них не было страха, не было обиды, не было мольбы — только бездонная, холодная яма, из которой на него смотрело нечто готовое уничтожить всё вокруг вместе с собой.

Дункан судорожно сглотнул. Желваки на его челюсти дёрнулись, спесь мгновенно выветрилась, оставив на лице растерянное, жалкое выражение застигнутого врасплох зверя. Он отвёл глаза, выругался сквозь зубы, швырнул шарф на обувницу и, тяжело волоча ноги, поплёлся по коридору в сторону ванной. Дверь за ним захлопнулась, щёлкнула задвижка, и через секунду с шумом полилась вода.

Эрин повернулась к Бриджит. На её лице не было торжества. Только бесконечная, каменная пустота.

— Вызывай машину, Бриджит. Тебе завтра на работу.

В шесть сорок пять утра город тонул в сизом, промозглом тумане. С неба сыпала мелкая ледяная крупа, мгновенно превращаясь на разбитом асфальте двора в серую кашу.

Бриджит вышла из тяжёлых дверей подъезда, до боли сжимая воротник пальто у горла. Возле ржавых мусорных баков мигал жёлтыми фарами приехавший «Логан».

Бриджит остановилась у задней дверцы, невольно подняв голову.

На третьем этаже, разрезая предрассветный мрак, горело единственное кухонное окно — резкое, жёлтое, неживое. В светящемся прямоугольнике чётко вырисовывался неподвижный силуэт Эрин: она стояла у подоконника с кружкой в руке, не шевелясь, глядя куда-то в глубь двора.

А позади неё, в глубине освещённой комнаты, металась вторая фигура. Растрёпанный, согнувшийся в три погибели Дункан в застиранной серой футболке судорожно пытался натянуть плотный зимний комбинезон на брыкающегося, плачущего ребёнка. Мальчик вырывался, сучил ногами, Дункан нервно дёргал молнию, оступался, поднимал упавшую шапку — а Эрин продолжала стоять к ним спиной, не поворачивая головы, холодная и прямая, как гранитная плита.

Бриджит открыла дверцу машины и тяжело опустилась на просиженное сиденье. В салоне пахло дешёвым ароматизатором «ваниль» и сырыми резиновыми ковриками.

Пожилой водитель щёлкнул кнопкой таксометра, посмотрел на неё в зеркало заднего вида:

— Доброе утро. Куда едем?

Бриджит ещё раз взглянула на светящееся окно на третьем этаже, где разворачивалась беззвучная утренняя каторга, и надвинула шапку на самые брови.

— В центр, — глухо ответила она, глядя в мокрое стекло. — Подальше отсюда.