Дочка, тут твой муж тащит сумки с едой в квартиру свекрови. Ты же говорила, ему зарплату не платят?

Дочка, тут твой муж тащит сумки с едой в квартиру свекрови. Ты же говорила, ему зарплату не платят?

Коридор квартиры был узким и душным, словно горло, в котором застрял крик. Марина стояла, прижавшись спиной к прохладным обоям, и смотрела, как её муж Артём торопливо шнурует ботинки. Он делал это слишком быстро, нервно, дёргая шнурки так, будто хотел их задушить.

— Марин, ну пойми, это ненадолго! — он поднял на неё глаза. В них плескалась привычная, хорошо отработанная мольба пополам с мужской досадой на обстоятельства.

— Ты говорил про среду в прошлый вторник, Тём.

— Ну, ситуация такая, — вспылил он, но тут же сбавил тон. — Мне самому тошно. Ты думаешь, мне нравится у жены деньги на проезд стрелять? Машину надо заправить, мне на собеседование ехать на другой конец города. Там шарашка какая-то, но вроде платят живыми деньгами и сразу. Дай две тысячи, а я как получу — сразу верну с процентами.

Марина уже достала из кошелька две тысячи, когда телефон в её кармане задрожал. На экране светилось «Мама». Она прижала трубку к уху и услышала:

— Дочка, тут твой муж тащит сумки с едой в квартиру свекрови. Ты же говорила, ему зарплату не платят?

Артём в это время завязывал второй ботинок и не слышал. Марина медленно опустила руку с деньгами. Подошла к окну. Во дворе, сгорбившись под тяжестью пакетов, Артём шёл к соседнему подъезду. В одном пакете желтела упаковка дорогого сыра, в другом — красная рыба, ветчина, коробка конфет. Она знала этот набор: так он покупал, когда у них ещё были деньги. До того, как «зарплату перестали платить».

— Марин? — обернулся он. — Ты чего?

— Ничего, — сказала она. — Иди. Я потом переведу.

Он кивнул, чмокнул её в щёку и вышел. Дверь щёлкнула. Марина ещё минуту стояла, глядя на телефон. Потом надела сапоги и вышла следом.

Дверь свекрови была приоткрыта. В коридоре пахло борщом и валерьянкой. Марина услышала голос Артёма:

— Мам, ну куда ты? Тебе надо есть нормально. Я ещё принесу.

— Сынок, а Марина? Она же не знает?

— Зачем ей? — усмехнулся он. — Она думает, я без работы. Ей так даже нравится. Она чувствует себя спасительницей. А я не хочу объяснять, что половину зарплаты отдаю тебе. Начнёт считать, скандалить.

Марина толкнула дверь.

На кухне, среди пакетов, стоял её муж — румяный, в новой куртке, которую она не покупала. Свекровь сидела за столом, прижимая к груди пачку денег. Видимо, он только что отдал ей часть.

— Марина? — Артём побледнел. — Ты… как здесь?

— Ногами, — сказала она. — Ты говорил, тебе не платят. А маме, значит, платят? И на куртку хватает? И на красную рыбу?

— Марин, это не то…

— А что то? — Она перевела взгляд на свекровь. — Вы знали, что мы живём на мою зарплату? Что я у мамы занимала на вашего сына? Что я серьги продала, чтобы он «на собеседование» ездил?

Свекровь отвела глаза. Артём шагнул к жене, но она отступила.

— Не надо. Я всё поняла. Ты не безработный, Тём. Ты просто мужчина, который выбрал, кого содержать. И это не я.

Она вытащила из кармана те две тысячи, которые он клянчил на проезд, и положила на тумбочку.

— Вот. На такси до мамы. Своей. Заодно заберёшь вещи. Замок я поменяю.

— Марина, подожди! — крикнул он, когда она уже спускалась по лестнице. — Я всё объясню!

— Не надо, — сказала она, не оборачиваясь. — Я уже всё услышала.

На улице шёл мелкий дождь. Марина достала телефон и набрала маму.

— Мам, ты была права. Зарплату ему платят. Просто не мне.

В трубке повисла пауза, а потом мама тихо сказала:

— Приезжай, дочка. Борщ есть.

Марина впервые за долгое время улыбнулась. Коридор больше не был горлом, в котором застрял крик. Это был просто коридор. И в конце его — дверь, которую можно открыть.