…..Твоя мать опять трубку не берет…..
Пенсия пришла, а она хоть бы позвонила. Наберу почтальона, она ведь была у нее сегодня утром, — Катерина посмотрела на часы и нахмурилась.
Она знала всю жизнь своей свекрови. По минутам буквально. А сегодня, такой важный день — пенсия пришла, двадцатое число, а она трубку не берет.
— Может, в магазин ушла? — лениво бросил из кухни Иван. Он сидел в трусах, пил пиво и листал ленту в мобильном. Даже головы не повернул.
— Она никогда не ходит в магазин в одиннадцать. Она ходит в десять. По понедельникам и четвергам. Сегодня среда.
— Кать, ну отстань ты от неё. Живая же. Что с ней станет?!
Катерина набрала почтальона. Тетя Зина подтвердила: пенсию отдала лично в руки, в девять утра. Но это было вчера. Галина Михайловна была дома, в халате, как обычно. Спросила про погоду. И всё.
В одиннадцать тридцать Катерина позвонила соседке тете Паше из тридцать второго. Извинилась, елейным голоском попросила пойти посмотреть, как там Галина Михайловна, не заболела ли. Та сказала, что шла мимо дома полчаса назад: окна тёмные, кошак орёт на крыльце голодный, во дворе никого нет. И вообще она не видела Галину со вчерашнего утра…
— Ваня, — Катерина положила телефон и повернулась к мужу. — Твоя мать пропала. Я не шучу, Ваня! Нет ее в деревне!
Иван впервые оторвался от телефона. Посмотрел на неё так, будто она сказала, что снег в июне пошёл.
— С ума сошла? Куда она могла пропасть? Она ж из дома носу не кажет.
— Вот именно, Ваня.
Он не поехал к матери. Сказал, что завтра командировка, начальник, не могу, съезди ты. Три часа на электричке, подумаешь. Катерина собралась за двадцать минут. Не от любви к свекрови, а от злости. От того, что если случится что, а она не проверила, то вся деревня пальцем покажет. «Невестка, мол, свекровь бросила».
Она ненавидела эту деревню. Ненавидела этот дом с геранью на подоконниках, ненавидела запах старого дерева и нафталина, ненавидела, что свекровь всегда была на месте — как памятник. А теперь исчезла вдруг.
«Я всё для сына сделала, а вы меня в дом престарелых?» — эта фраза звучала в голове Катерины каждые выходные, когда Иван говорил: «Мам, приезжай к нам, поживи. Что ты тут одна сидишь?»
Галина Михайловна не приезжала. Она сидела в своей деревне и ждала. Чего — никто не знал. Может, смерти. Может, чуда.
Спустя несколько часов Катерина стояла у крыльца соседки — Веры Павловны. Та была старой, мудрой и, кажется, единственной, кто знал о свекрови больше, чем ее сын и невестка.
— Вера Павловна, она вам ничего не говорила?
— Ничего, — ответила та спокойно.
— Написала: «Я в порядке, не ищите». И всё. Сбрасывает звонки. Я звонила сорок раз.
Вера Павловна села на лавку, сложила руки на коленях. Посмотрела на Катерину долгим, тяжёлым взглядом.
— А ты когда в последний раз ей звонила просто так? Не по делу?
Катерина замерла.
— Ну… она же всегда звонит сама. По вечерам. Что вы на меня перекладываете? Я к ней со всей душой относилась!
— Может и с душой, Катя, только вы вспоминаете о ней по расписанию, — кивнула Вера Павловна.
— Вы на что намекаете? — Екатерине не нравилось, куда клонит соседка.
— Про то, что человек двадцать три года дышал по чужому графику. Вставал, когда надо. Молчал, когда надо. Ждал, когда надо. А ты и сынок ее — вы даже не заметили, что у неё внутри уже давно ничего не осталось.
Катерина хотела возразить. Сказать: «Мы заботились, мы приезжали, мы…» — но слова застряли в горле.
Она вспомнила, как в прошлом году Галина Михайловна попросилась пожить у них неделю. «Я просто отдохнуть, Катенька. В город выйти, на людей посмотреть». Иван тогда сказал: «Мам, ну какие люди? У нас ремонт, грязь, самим тесно. Приезжай осенью». Она не приехала.
Осенью Иван сказал: «Зимой, мам, дороги заметёт, сиди дома».
Зимой: «Весной, мам, оттепель, скользко».
Весной: «Летом, мам, жарынь, ты ж старая, сердце».
— Летом, мам, жарынь, ты ж старая, сердце.
Катерина замолчала. Вера Павловна смотрела на неё без злорадства, только устало, как смотрят на человека, который слишком поздно начал понимать простые вещи.
— Она уехала, Катя, — сказала соседка. — Вчера утром. Автобусом на станцию, в восемь сорок. Я ей сумку до калитки донесла. Она не пропала. Она наконец решилась.
— Куда?! — выдохнула Катерина.
— Сказала: куда глаза глядят. Дом оставила открытым. Кота Паше отдала. Герань велела полить, если совесть есть.
Катерина побежала к дому свекрови. Дверь действительно была не заперта. Внутри пахло не нафталином, а почему-то яблоками. На столе лежала записка, рядом — связка ключей. В шкафу пусто там, где висело выходное пальто Галины Михайловны. Исчезли документы, старый чемодан, шкатулка с фотографиями.
На комоде Катерина увидела календарь. Она открыла его и села на табурет.
Дни были испещрены мелким почерком: «звонила Катя — про лекарства», «Иван не взял», «обещали приехать в субботу. не приехали», «поздравили с днём рождения во вторник. три дня спустя». На последней странице стояло: «23-е. Автобус 8:40. Билет. Хватит».
Катерина долго смотрела на эти слова. Потом позвонила Ивану.
— Она уехала.
— Куда?
— Не знаю. Записку оставила.
— Ну, слава богу, жива. А то я уж думал…
— Ваня, она твоя мать.
— Кать, ну а что я сделаю? Она взрослый человек. Захочет — вернётся.
Катерина хотела закричать, но не было сил. Она поняла: он не приедет. Ни сейчас, ни потом.
Прошёл месяц. Деревня судачила: кто жалел Галину Михайловну, кто осуждал. Вера Павловна ни с кем не спорила. Только сказала однажды Кате:
— Не ищи её. Она всю жизнь ждала, когда её позовут. А теперь хочет пожить там, где её не ждут по расписанию.
А потом пришла открытка. Без обратного адреса. На картинке — море. Катерина долго вертела её в руках, прежде чем прочитать:
«Я в порядке. Не ищите. Учусь танцевать. Здесь шумно и тепло. Галина».
Иван в тот вечер сидел перед телевизором. Катерина положила открытку перед ним.
— От матери.
— Чего пишет? Денег просит?
— Нет.
— Ну и хорошо.
Он переключил канал. Катерина вышла на балкон. Город шумел, где-то играла музыка. Она вдруг представила свекровь — в лёгком платье, с растрёпанными волосами, на набережной. Не памятник, не свекровь, не «мама Ивана». Просто женщина, которая наконец ушла жить.
И Катерина поняла, что впервые за много лет не знает, что ей делать со свекровью. Потому что её больше не надо было проверять, спасать, звонить по расписанию. Её можно было только отпустить.
Она вернулась в комнату и тихо сказала:
— Я тоже когда-нибудь уеду, Ваня.
Но он не услышал. Телевизор был громче.
