Он женился на САМОЙ НЕКРАСИВОЙ дочери могущественного человека… но то, что он увидел в БРАЧНУЮ НОЧЬ……

Он женился на САМОЙ НЕКРАСИВОЙ дочери могущественного человека… но то, что он увидел в БРАЧНУЮ НОЧЬ……

Когда Северин Вербицкий положил ладонь на плечо дочери, Мирослава дёрнулась так резко, что чуть не прорвала пером брачную запись. Отец сразу убрал руку и продолжил улыбаться гостям, будто ничего не произошло. Только Остап заметил, как побелели пальцы его невесты.

Около двухсот приглашённых явились в церковь не ради молодожёнов. Всем хотелось увидеть женщину, которую за глаза называли самой уродливой наследницей могущественного рода, и мужчину, который согласился жениться на ней ради спасения разорившейся семьи. За веерами шептались, что Остапу щедро заплатили за способность не замечать внешность будущей жены.

Он действительно вступал в этот брак не по любви. Однако у алтаря его беспокоило уже не лицо Мирославы. Она вздрагивала от каждого неожиданного движения, настороженно следила за людьми позади и держалась так, будто ждала опасности даже посреди торжественной церемонии.

В карете Мирослава почти не разговаривала. Она сидела неестественно прямо, прижимая к себе увядший букет, и смотрела в окно. Остап не стал нарушать молчание, но её странное поведение не выходило у него из головы.

После приезда молодая жена сразу ушла в отведённые ей покои. Дом постепенно затих, слуги разошлись, свечи в коридорах начали догорать. Остап долго пытался убедить себя, что ей просто необходимо побыть одной, однако воспоминание о её испуге у алтаря заставило его подняться.

Он медленно прошёл тёмным коридором, остановился перед закрытой дверью и прислушался. Внутри царила тишина. Остап осторожно постучал, подождал, затем положил ладонь на ручку. Дверь медленно отворилась — и он замер от увиденного…

…Остап замер на пороге, не в силах сделать ни шагу. Комната была залита мягким, мерцающим светом десятка свечей, но источник этого сияния находился вовсе не в подсвечниках.

Мирослава стояла посреди комнаты, спиной к нему, уронив на пол тяжёлое свадебное платье. Она была обнажена, но Остап смотрел не на её тело — он смотрел на её спину, которая… светилась. Прямо под бледной кожей, вдоль позвоночника, пульсировала тонкая золотая нить, похожая на расплавленный металл, пронизывающий позвонки от шеи до самого копчика. От неё расходились едва заметные ответвления — узоры, похожие на корни древнего дерева или трещины на пересохшей земле.

Она вздрогнула, услышав скрип половицы, и резко обернулась. Остап успел заметить, как золото мгновенно угасло, будто его и не было. Её лицо — то самое лицо, которое в городе называли «проклятым», «уродливым» — сейчас не казалось отталкивающим. Оно было неправильным, асимметричным, с чуть скошенным подбородком и родинкой, которую она тщательно прикрывала вуалью. Но в её глазах плескался такой ужас, что Остап забыл о внешности.

— Ты видел, — прошептала она, хватая с кровати простыню и прижимая к груди. — Ты не должен был. Никто не должен.

Остап медленно закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной, отрезая себе путь к отступлению.

— Что это было? — спросил он тихо, стараясь не напугать её ещё больше.

Мирослава замотала головой, отступая к окну. Свечи заколебались от её дрожи.

— Проклятие, — выдохнула она. — Мой отец… он заключил сделку, когда я была ребёнком. С теми, кто живёт под землёй. Ему нужна была сила, власть, богатство. А им нужен был сосуд. Я.

Она провела пальцем по своему отражению в тёмном стекле.

— Каждую ночь, когда я сплю, золото прорастает глубже. Оно меняет меня — изнутри. Они говорили, что через год я стану полностью их. Лицо — это лишь начало. Кожа, кости, даже мысли. Мой отец хотел выдать меня замуж, пока я ещё способна притворяться человеком. Он заплатил твоей семье, чтобы ты закрывал глаза на мою внешность. Но ты увидел правду.

Она повернулась к нему, и в её взгляде мелькнула странная смесь отчаяния и… надежды.

— Теперь тебя убьют, — сказала она ровно. — Отец узнает, что ты видел. Он не допустит, чтобы тайна вышла за пределы этого дома. Но я могу тебя спасти.

— Как? — спросил Остап, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле.

Мирослава шагнула к нему, сжимая простыню так, что побелели костяшки пальцев.

— Золото питается моей болью, моими страхами, моей покорностью. Но если я лягу с тобой по своей воле — не по приказу, не из страха, а потому что сама этого хочу… оно истончится. Это даст нам время. Неделю, может, две. Мы сможем сбежать.

Она подняла на него глаза — серые, как осеннее небо, полные такой тоски, что Остап вдруг понял, почему в городе никто не видел в ней красоты. Потому что красота Мирославы была спрятана так глубоко, что разглядеть её мог только тот, кто готов был заглянуть за грань ужаса.

Он медленно подошёл к ней, снял с плеч камзол и накинул ей на плечи. Она вздрогнула от прикосновения, но не отстранилась.

— Я женюсь на тебе не из-за денег, Мирослава, — сказал он, заглядывая в её глаза. — Я согласился, потому что мне было всё равно на твою внешность. Но теперь… теперь я хочу знать, кто ты на самом деле.

Она открыла рот, чтобы ответить, но в тот же миг золотая нить на её спине вспыхнула снова — ярче, чем прежде. И Остап увидел, как по её коже пробегают тонкие трещины, из которых сочится свет. Она вскрикнула и прижалась к нему, пряча лицо у него на груди.

— Поздно, — прошептала она. — Они почувствовали, что я не боюсь. Они приходят.

Свечи погасли все разом.

И в наступившей темноте Остап услышал, как за дверью раздался тяжёлый шаг. Не человеческий. Слишком тяжёлый для человека.

Он обнял жену, прижимая к себе, и прошептал ей в волосы:

— Тогда мы встретим их вместе.

И золото на её спине вспыхнуло в последний раз — ослепительно, как рассветное солнце, разрывающее ночную тьму.