Подвинься! муж положил жене в кровать другую женщину. Жена в ужасе включила свет и зарыдала…

Подвинься! муж положил жене в кровать другую женщину. Жена в ужасе включила свет и зарыдала…

Дверь хлопнула в половине третьего. Марина не спала, она лежала с закрытыми глазами, притворяясь, что её нет дома. Запах перегара и дешёвых сигарет ворвался в спальню вместе с мужем. Она чувствовала, как он шатается, слышала, как он тяжело дышит, и вдруг — звук, похожий на то, как мешок с мукой роняют на пол.

Он кого-то тащил.

— Подвинься, — прохрипел голос мужа, и Марина почувствовала, как пружины матраса прогнулись под тяжестью второго тела. Муж с кряхтением затаскивал в их супружескую постель женщину. Марина ощутила холод чужой кожи через тонкую простыню и запах — не духов, а какой-то больничной стерильности и увядших цветов.

Сердце пропустило удар. Ревность, холодная и липкая, мгновенно скрутила внутренности. *Как он посмел? Прямо сюда? В нашу кровать?*

Марина вскочила, её рука заметалась по тумбочке в поисках выключателя. Щелчок — и резкий электрический свет ударил по глазам, выхватывая из темноты страшную картину.

Муж, бледный и осунувшийся, стоял на коленях на полу, сжимая руку женщины, лежащей на её подушке. Женщина была старше Марины, с седыми волосами, разметавшимися по белой наволочке, и уставшим лицом, изрезанным морщинами. Её глаза были закрыты, а дыхание — поверхностным и хриплым.

И Марина зарыдала.

Но не от ревности. Не от ярости.

Она узнала это лицо. Она узнала эту родинку на скуле, этот разрез глаз, этот чуть вздернутый нос. Это была она сама, но только та, что жила двадцать лет назад. Её мама.

Муж, глядя на неё мутными, но осознанными глазами, прошептал:

— Я устал тебя искать. Ты везде. Но больше всего я хочу видеть тебя такой. Тихой. Спокойной. Не той, что мечется по кухне и проверяет мои карманы. А той, что лежала на больничной койке после удаления опухоли. Ты была такой беззащитной, и я мог тебя защитить. Я мог быть нужным. А сейчас… ты сильная. Ты меня не пускаешь.

Марина смотрела на ту, другую женщину в своей постели. Это была проекция её прошлого «я». Та Марина, которая боялась смерти, которая плакала по ночам и доверяла ему как Богу. Та, которую он любил за слабость, потому что только на фоне её слабости он чувствовал себя мужчиной.

— Ты принес её… чтобы подвинуть меня? — прошептала Марина, вытирая слёзы. — Чтобы я встала?

— Чтобы ты вспомнила, — ответил он. — Что есть женщина, которая нуждается во мне. А не та, что тащит на себе весь мир и считает меня лишним грузом.

Марина подошла к кровати. Она взяла руку той, другой — холодную, восковую. Это была её рука. Её прошлое. Она погладила её и тихо сказала:

— Ты прав. Эта женщина давно умерла. В тот день, когда я поняла, что спасать себя придётся самой. Ты принёс труп, муж. Ты любишь призраков. А я — живая. И я больше не впущу тебя в свою кровать.

Она взяла подушку, на которой лежала та, другая, и, не разрывая зрительного контакта с мужем, убрала её на пол.

— Подвинься, — сказала она уже ему. — Ты спишь с прошлым. Я буду спать одна.