В роддоме врачи побледнели, когда увидели результат теста 60-летней женщины. Ее внук каждый день подсыпал что-то ей в чай, от чего ее живот сильно рос…

В роддоме врачи побледнели, когда увидели результат теста 60-летней женщины. Ее внук каждый день подсыпал что-то ей в чай, от чего ее живот сильно рос…

Когда у Никиты погибли родители, он остался у бабушки один. Надежда Васильевна оформила опеку, вырастила его, жалела, оберегала и старалась заменить ему весь мир. Он быстро привык к тому, что ему все сочувствуют, и с годами научился этим пользоваться. Для бабушки он так и остался мальчиком, которого нужно спасать от любых бед.

После смерти единственной дочери у Надежды Васильевны никого, кроме внука, не осталось. Поэтому, когда в его жизни появилась Дарья, она сразу встретила девушку в штыки.

— Эта девочка тебе не пара, — твердила бабушка. — Она не тебя любит, а жизнь получше ищет.

Но Никита впервые всерьез увлекся и слушать бабушку не хотел. Дарья тоже быстро поняла, что главная помеха в их жизни — сама Надежда Васильевна. Пока бабушка рядом, никакой свободы у них не будет.

В это время рядом с Надеждой Васильевной все чаще оказывался сосед Павел Егорович. Он помогал с сумками, заходил на чай, звал на прогулки и постепенно стал для нее самым надежным человеком рядом. Именно он однажды предложил ей переехать к нему.

— Хватит тебе жить в постоянных нервах, — сказал он. — Пусть молодые поживут отдельно, а ты хоть немного отдохнешь.

Сначала она отказывалась, но дома становилось все тяжелее: стычки с Дарьей не прекращались, а Никита все чаще раздражался. В конце концов Надежда Васильевна согласилась, собрала вещи и позволила молодым жить в своей квартире, хотя сразу предупредила, что будет регулярно приходить и проверять, что там происходит.

Никита был доволен. Дарья тоже быстро смирилась: просторная квартира устраивала ее куда больше прежней коммуналки. Вскоре она заговорила о свадьбе, но тут уже сам Никита начал тянуть время.

— Подожди немного, — уговаривал он. — Сейчас не время. Потом бабушка поможет деньгами, и тогда все сделаем как надо.

А потом с Надеждой Васильевной стало твориться что-то странное. Сначала появилась слабость, потом головокружение и тошнота. А главное — живот почему-то становился все больше, хотя ела она как обычно и сама не могла понять, что с ней происходит.

— Павел, со мной что-то не так, — призналась она однажды. — Словно силы из меня каждый день уходят.

Павел Егорович настоял на обследовании. Надежда Васильевна нехотя согласилась, думая, что дело в возрасте, нервах или давлении. Но после анализов врач заметно изменился в лице, велел срочно сдать дополнительные тесты и направил ее дальше, почти ничего не объясняя.

Когда в роддоме получили результаты, врачи переглянулись и побледнели..

— Да быть такого не может, — прошептала молодая медсестра, глядя в бланк анализов. — Это же просто…

— Да быть такого не может, — прошептала молодая медсестра, глядя в бланк анализов. — Это же просто… беременность?

Пожилой врач, сидевший напротив, медленно снял очки и потер переносицу. Его руки слегка дрожали.

— Нет, — тихо сказал он. — Это не беременность. Уровень ХГЧ зашкаливает, но матка пуста. Это… отравление. Кто-то методично давал ей большие дозы гормональных препаратов. Женских половых гормонов. Отсюда и рост живота, и слабость, и тошнота.

Надежда Васильевна сидела на кушетке, ничего не понимая. Она смотрела то на врача, то на медсестру, то на Павла Егоровича, который держал ее за руку и хмурился.

— Кто-то? — переспросила она. — Кто мог это делать? Я живу с Павлом, он не…

— Не он, — перебил врач. — Препараты вам давали регулярно, скорее всего, с едой или питьем. Вспомните, кто последние месяцы готовил вам чай или что-то приносил?

И тут Надежда Васильевна замолчала. Перед глазами всплыло лицо внука. Никита. Он часто заходил «проведать», приносил ей чай в термокружке, говорил, что это успокаивающий сбор, чтобы она меньше нервничала из-за Дарьи. Она пила. Каждый день. Даже когда переехала к Павлу, Никита продолжал приходить и приносить тот же чай.

— Никита… — прошептала она, и слезы покатились по щекам. — Мой внук…

Павел Егорович побледнел еще сильнее.

— Я вызову полицию, — твердо сказал он.

Врачи переглянулись. Медсестра уже набирала номер.

Когда Никиту задержали, он сначала отпирался, но потом сломался. Вместе с Дарьей они разработали план: медленно травить бабушку гормонами, чтобы у нее вырос живот и появились симптомы, похожие на опухоль или психическое расстройство. Они хотели добиться признания ее недееспособной, а затем продать квартиру и уехать. Дарья мечтала о свадьбе и о собственной жизни, а Никита не хотел ждать наследства.

— Я не думал, что ее так сильно разнесет, — бормотал он на допросе. — Я просто хотел, чтобы она выглядела больной…

Надежду Васильевну спасли. Гормональный фон удалось стабилизировать, но здоровье было подорвано. Она долго лечилась, и Павел Егорович был рядом каждый день. Он не отвернулся, не испугался, не предал.

Никита и Дарья получили срок. Квартира осталась у Надежды Васильевны, но она больше не хотела туда возвращаться. Слишком много боли было связано с этими стенами. Она продала ее и переехала к Павлу Егоровичу — насовсем.

Однажды, сидя на веранде с чашкой обычного чая, она посмотрела на Павла и тихо сказала:

— Знаешь, я всю жизнь боялась остаться одна. Думала, что без Никиты я никому не нужна. А оказалось, что самый близкий человек — тот, кто просто рядом. Без выгоды. Без корысти.

Павел Егорович улыбнулся и накрыл ее руку своей.

— Ты не одна, — сказал он. — И больше никогда не будешь.

А в это время в колонии Никита получал письма от бабушки. Она писала ему коротко, но регулярно. Не с ненавистью, не с проклятиями. Просто рассказывала, как у нее дела, что она выздоровела, что продала квартиру. И в конце каждого письма было одно и то же:

«Я все равно тебя люблю. Но больше никогда не подпущу к себе. Прощай, Никита».

Он читал эти строки и впервые в жизни понимал, что потерял не квартиру. Он потерял единственного человека, который любил его просто так. И вернуть это уже было нельзя.