Выйдя из психушки, Никита нашёл в на пороге письмо родственника из Америки. Вскрыл его, и побледнел…

«Точка невозврата»

Выйдя из психушки, Никита нашёл на пороге письмо от родственника из Америки. Вскрыл его — и побледнел…

Тем временем в другой части города разворачивалась совсем иная драма. В квартире Петра Дмитриевича царил настоящий шторм.

— Вот, значит, как! — подбоченившись, возмутилась Маша. — Нас с матерью бросить решил? Молодец, папаша. Хорош, ничего не скажешь. Просто замечательно! А ты вообще хоть о ком‑нибудь, кроме себя, в этой жизни думаешь? Или только «я», «моё» и снова «я»? Вот как мы будем жить? На что? Или с голоду помирать должны?

Мать, между прочим, всю жизнь на тебя угробила, ребёнка твоего единственного растила, ночами не спала, а ты… Твоя «мозня» тебе дороже нас. Так получается?

— Сейчас же замолчи, — осадил дочь Пётр Дмитриевич. — И чтобы больше я ничего подобного от тебя не слышал. Во‑первых, вас никто не бросал. С твоей матерью мы уже год как без пяти минут в разводе. Ждали только твоего совершеннолетия, чтобы всё по‑человечески разрешить.

А во‑вторых, да, я всю жизнь пахал ради семьи и вносил свой вклад, причём немалый. Ты посмотри, в каких хоромах вы с матерью живёте. И эту квартиру я оставлю вам. Вы ни в чём не будете нуждаться. Ты поступишь в институт, а у матери твоей какой‑никакой, а свой доход есть. Проживёте уж как‑нибудь.

А я имею полное право наконец пожить для себя. И если мне предложили контракт в Америке, я поеду. Глупо упускать такой шанс. И да, вот это вот, как ты изволила выразиться, «мозня» кормила и поила тебя долгие годы. Так что будь так любезна и имей хотя бы немного уважения к чужому труду. Ты пока что в этой жизни — никто, и звать тебя никак. Ещё ничего не добилась, и никто не давал тебе никакого права оскорблять мою работу.

— Ах, ну да, простите, — скорчила извинительную гримасу Маша. — Я же совсем забыла. Ты же у нас человек ранимый, творческий на всю голову. Как же это задели твоё величественное эго?

— Всё, Мария, — окинул дочь строгим взглядом отец. — Хватит язвить, сколько можно. Сейчас же успокойся. И давай уже поговорим как нормальные цивилизованные люди. Если ты не желаешь со мной разговаривать, пускай твоя мать тебе всё и объяснит. А выслушивать от тебя оскорбления я не намерен.

— Да и пожалуйста, — огрызнулась Маша. — Больно надо. Катись ко всем чертям. Мы уж точно плакать не будем. Только назад потом не возвращайся. Думаешь, ты там кому‑то нужен? Да, конечно, двадцать раз. Вернёшься как миленький. Там таких, как ты, вагон и маленькая тележка. Везде хватает своих. Можно подумать, что без твоего великого таланта Америка не проживёт. Даже смешно.

Знаешь, вот я теперь думаю, и хорошо, что так вышло. Зато я наконец сняла розовые очки. А то — «идеальная семья». Идеальная семья, а оно вон что оказалось. Развестись уже год как решили…

— Это я виновата, доченька, — вмешалась в разговор внезапно появившаяся на пороге комнаты Татьяна Григорьевна. — Прости меня, пожалуйста, если сможешь. Это я настояла на том, чтобы ничего тебе раньше времени не рассказывать. Не хотела я тебя волновать. У тебя же всё‑таки выпускной класс, экзамены. А вот теперь, когда всё позади, мы можем нормально и спокойно всё обсудить.

— Да что тут обсуждать, мам? — не успокаивалась Маша. — Всё же и так очевидно. Мой образцовый, весь из себя папаша решил меня бросить. Семью променял на карьеру. Молодец. Видимо, в наших родных краях его талант стал резко никому не нужен, и он решил укатить в неведомые дали. Ну что ж, скатертью дорожка.

А на твоём месте, мама, я бы и не стала вот так вот пытаться его оправдать. Я уже взрослая и могу называть вещи своими именами. И ты бы так бы и сказала: «Маша, твой отец — предатель». И всё на этом. Я бы всё поняла.

— Доченька, ну зачем ты так? — попыталась успокоить Машу Татьяна Григорьевна.

Но в тот момент девушка была просто не в состоянии адекватно воспринимать какую‑либо информацию. Злость и обида застилали ей глаза.

Выбежав из квартиры, Маша на протяжении целого часа бесцельно слонялась по улицам. Забрела в парк, взяла чашку крепкого, ароматного кофе и так и сидела на скамейке, размышляя о несовершенстве мира, в частности, о том, что ещё вчера у неё был отец, а сегодня — взял и исчез. Это было ни с чем несравнимое чувство. Маше никогда не было так тяжело на душе.

Она настолько глубоко была погружена в собственные мысли и переживания, что даже не заметила, как на скамейку подсел молодой человек. И только когда он заговорил с Машей, она опомнилась и вернулась к реальности. Но вместо поддержания простой человеческой беседы она нагрубила:

— Что вам здесь нужно? Скамеек в парке мало, что ли?

— Да нет, — улыбнулся парень, явно старавшийся расположить девушку к себе. — Просто вы такая грустная. Вот я и подумал… Наверное, у вас что‑то случилось, да? Я могу чем‑нибудь вам помочь?

— Не можете, — огрызнулась Маша. — И вообще, отстаньте от меня. Чего вы пристали? Уходите отсюда.

— Не уйду, — заупрямился собеседник. — Может быть, я волшебник и могу исполнить любое ваше желание. Скажите, чего вы хотите?

— Ну, знаете, — возмутилась Маша, — это уже слишком. Значит, так. Я отдаю вам ровно минуту, чтобы вы ушли с моей скамейки и перестали одолевать меня своей назойливостью. Или же уйду я. Всё, разговор окончен.

Не из тех Миша был людей, кто так просто отступает. Тем более что Маша была ему ну уж очень симпатична. Вроде бы ничего особенного. А таких девушек молодой человек никогда в своей жизни не встречал, и Миша готов был сделать всё от него зависящее, лишь бы познакомиться с Машей поближе.

Да и она тоже, как оказалось, была совсем не против. Немного успокоившись и придя в себя, девушка подумала: «Почему бы, собственно, и нет? Если дома творится чёрт знает что, то мне ничего не мешает развеяться в приятной компании». Тем более что парень оказался довольно‑таки галантным и обходительным.

Маша даже сама не ожидала, что с Мишей может быть настолько интересно. Они гуляли по парку, сходили в кафе и даже в кино — на последний сеанс заскочить успели.

Домой Маша вернулась за полночь, что вызвало целую бурю негодования у и без того взволнованной матери.

— Это что вообще такое? — прямо с порога, даже не дав дочери снять ботинки, возмущённо воскликнула Татьяна Григорьевна. — Ты где была?

— Где была, там уже нет! — фыркнула Маша. — Как видишь, вернулась же, жива, здорова и невредима. Всё, мам, отстань от меня, пожалуйста. Я очень сильно устала.

— Устала она, — подбоченилась Татьяна Григорьевна. — А я, значит, здесь схожу с ума, думая о том, где ты и с кем ты, не устала. Маша, это непозволительно. Ты ведь могла хотя бы предупредить.

— Но ты же ведь сама сказала, что я уже взрослая, — напомнила Мария. — А значит, сама могу решать, что мне делать. В моём возрасте это нормально. Все гуляют, а я чем хуже? Встретила подругу, посидели в кафе. Что в этом такого‑то?

— Хмм, это вот ту коротко стриженную, накачанную подругу? — прищурилась мать.

Маша и представить себе не могла, что у Татьяны Григорьевны разовьётся такая паранойя.

— В окно за мной наблюдала? — догадалась она.

— Да.

— За родной дочерью шпионишь, значит?

— Да что это за выражения такие? — попыталась отчитать дочь мать. — «Шпионишь»? Где ты вообще всего этого нахваталась?

— Да, я видела в окно, как тебя провожал какой‑то парень, и мне бы очень хотелось знать, кто он и как давно вы знакомы.

— Вот у него и спроси, — дразнясь, высунула язык Маша. — А я пошла в душ и спать.

— Ну правда, мам, в самом деле, что это за допрос с пристрастием? Что, я не могу себе позволить с мальчиком погулять? Ничего же такого особенного в этом нет.

— Миша — нормальный человек, вполне приличный, — покачала головой Татьяна Григорьевна. — Значит, его зовут Миша. Что ж, замечательно. Я очень рада, что у тебя появился друг. Но, Маша, ты же знаешь, что я теперь осталась совсем одна. У меня никого, кроме тебя, нет. И я была бы очень признательна, если бы впредь ты меня предупреждала о своих прогулках.

— Хорошо, мама, — кивнула Маша. — Хорошо, я всё поняла. А теперь можно мне наконец‑то в душ? Я правда очень сильно устала, хочу выспаться. Ты же знаешь, что лето у меня практически не будет. Я ведь поступила

«Точка невозврата» (продолжение)

…поступила в институт, до которого не дотягиваю. С огромным трудом поступила, и всё лето мне придётся заниматься. Ты же хочешь, чтобы у меня было хорошее образование?

— Ну конечно, доченька, — воскликнула Татьяна Григорьевна. — Я же только об этом и мечтаю. Мне теперь в жизни ничего не нужно, кроме твоего счастья. У меня ж больше ничего‑то в ней и нет.

— Знаю, мам, знаю, — тяжело вздохнула Маша и, крепко обняв Татьяну Григорьевну, побежала в душ.

Спустя несколько дней

Пётр Дмитриевич улетел. Маша даже не соизволила выйти с ним попрощаться — просто закрылась в своей комнате и сидела там до тех пор, пока отец не покинул квартиру.

— Могла бы выйти и проводить, — с упрёком взглянула на дочь Татьяна Григорьевна. — Каким бы он ни был и что бы между нами ни происходило, а всё‑таки отец. Отдать ему должное: на протяжении всех этих лет мы с тобой ни в чём не знали нужды.

— Мужчина обязан обеспечивать свою семью, — бескомпромиссно воскликнула Маша. — Поэтому не надо тут делать из него героя. Ничего такого особенного и из ряда вон выходящего наш папочка не делал. Было бы странно, если бы он сидел у тебя на шее, не находишь?

Маша присела на край кровати, но вскочила до того, как мать снова начала её успокаивать, и высказала всё, что думает по поводу отца. Впрочем, Татьяна Григорьевна и так знала и уже слышала это не раз.

Она ведь и сама не могла простить супруга. После его отъезда в голове у одинокой женщины крутился один и тот же вопрос: «Что я сделала не так?»

— Наверное, я была плохой женой, — изливала она душу дочери. — Раз твой отец, дожив до седых волос, решил от меня уйти. Видимо, я что‑то не так делала.

— Да успокойся уже, мам, хватит причитать, — отвечала Маша. — Всё ты так делала. В том, что наш папочка таким чудиком оказался, уж точно нет твоей вины. Ты ему столько лет прислуживала: и на кухне шуршала, и по дому, вообще всё делала. Единственную дочь его вырастила. Кто же виноват в том, что мой отец оказался таким неблагодарным? Не бери в голову. Забудь ты уже о нём. Пускай живёт в своей этой Америке, как знает. Нам‑то какое до всего этого дело?

Да, спасибо, что хоть квартиру оставил. Но даже если бы он сам этого не сделал, то мы бы обгали все суды. Хоть какую‑то компенсацию за его уход мы должны были получить. Имеем право. Мы, в конце концов, законная семья. Да и то он сделал это не для нас, а для себя любимого, чтобы было куда вернуться, когда ему в Америке рога обломают. Вот увидишь, пройдёт максимум год, как он встанет у нас на пороге с чемоданом.

— Ох, не думаю я, доченька, не думаю, — скептически покачала головой Татьяна Григорьевна, ни на секунду не сомневавшаяся в таланте и перспективах бывшего мужа. Как и в том, что в любой точке мира он с лёгкостью сможет занять своё место под солнцем.

Но Маша придерживалась противоположной точки зрения и на слова матери лишь ехидно усмехнулась.

— Ты не думаешь, а я знаю, — фыркнула она. — И всё, вообще хватит уже о нём. Много чести. Он уехал, живёт там себе припеваючи, а мы тут сутками напролёт только о нём и говорим. Уже скоро заикой стану. У нас что, других дел нет, что ли?

Она предложила прибраться в квартире — и мать согласилась.

— Пожалуй, ты и права, — кивнула Татьяна Григорьевна. — Нам надо как‑то привыкать жить без папы и начать потихоньку смиряться с тем, что его с нами рядом больше нет.

— Я уже привыкла, и ты привыкнешь, — поморщилась Маша. — Не переживай. Пройдёт немного времени, на горизонте появится кто‑нибудь другой, и ты вообще про отца забудешь, вычеркнешь его из биографии. Тоже мне великая беда. Муж сошёл с ума и ушёл. Да этих мужиков вон пруд пруди — и разведённых, и даже тех, кто ещё не успел жениться. Ты ж у меня такая красивая мамочка. У тебя ещё вся жизнь впереди.

— Ой, ну ты скажешь тоже, — засмущалась Татьяна Григорьевна. — Какая у меня такая жизнь впереди? Лучшие годы я потратила на твоего папу, а кроме него никто больше и не нужен.

— Не смей так говорить! — воскликнула Маша. — Всё, хватит. Мы же, кажется, только что договорились: больше о нём ни слова. У него своя жизнь, а у нас с тобой — своя. И только от нас зависит, будет ли она счастливой.

И в этом Маша тоже была права.

Прошло несколько месяцев

Но вряд ли Татьяна смогла бы поставить окончательную жирную точку в отношениях с бывшим супругом, если бы он не женился. Не прошло и нескольких месяцев с момента отъезда, как Пётр поделился с семьёй радостной для себя новостью.

— Можно подумать, что нам это очень интересно, — презрительно фыркнула Мария, когда мать после получасового разговора с отцом наконец‑то повесила трубку. — Встретил какую‑то каракатицу и гордится теперь этим, будто Нобелевскую премию получил. Не бойся, жить стало негде и кушать нечего. Вот и пристроился. Мам, ну а ты‑то что грустишь? Было бы из‑за чего расстраиваться, подумаешь. Ну женился и женился, нам‑то что до этого? Не понимаю, зачем он вообще позвонил. Как будто без этой чудесной новости мы бы жить не смогли.

— Наша жизнь уже никогда не станет прежней, — тяжело вздохнула Татьяна, взглянув на дочь полными слёз глазами.

Машу аж передёрнуло: она не могла поверить, что мать ещё на что‑то надеялась.

Татьяна долго приходила в себя. Очень долго. Только ради дочери и вылезла из тяжелейшей депрессии. Если бы не Маша, вообще не знала бы, как дальше жить. А так — хоть какая‑то отдушина. Но в глубине души всё равно теплилась обида.

Да и Маша так и не смогла простить отца. Во многом именно его поступок предопределил всю её дальнейшую семейную жизнь. Не брось их с матерью Пётр Дмитриевич, всё могло бы сложиться совершенно иначе. Но сама Маша об этом даже и не задумывалась. Она жила инстинктивно, не осознавая, насколько сильно повлияло на её судьбу то, что она так и не смогла найти в себе силы простить отца.

Тем временем у Михаила

— Жениться? — опешила Ирина Степановна. — Сынок, ты правда решил жениться на этой своей девочке? На Маше?

— Ну да, мам, — кивнул Михаил. — И планирую в самое ближайшее время организовать званый ужин. Надо же вам с отцом познакомиться с моей будущей женой. А что такое? Ты против?

— Ну почему? Ой, не знаю, — замялась Ирина Степановна, которой была явно не по душе вся эта затея. — Мне кажется, что ещё слишком рано говорить о браке. Ты же даже институт ещё не окончил. Да какой там первый курс? Как по мне, ты ещё слишком молод для столь серьёзного шага. Может быть, стоит немного подождать? Вы же почти не знаете друг друга. Встречались без года неделю. Но о какой тут свадьбе может идти речь?

— Да о самой обыкновенной, мам, — улыбнулся Михаил. — Если честно, я вообще не понимаю твоих опасений. Мы с Машей молоды, перспективны. О чём тут можно переживать? Поженимся, внуков вам с отцом нарожаем, и будешь нянчиться. Ты же всегда мечтала, чтобы у меня была большая семья и успешная карьера. Вот у меня всё это и будет. Семью создам сейчас — как раз в молодости самое время, а карьеру построю постепенно. Ты что, не веришь в меня?

— Да не в этом дело, — махнула рукой Ирина Степановна. — Впрочем, ладно, давай дождёмся отца. Представляю, как он будет ошарашен такой новостью. Вот уж чего‑чего, а такого он точно не ожидает. Обсуди‑ка это лучше с ним. Наверное, я чего‑то в этой жизни не понимаю.

— Да всё в порядке будет, — заверил мать Михаил. — Что ты, в самом деле, как маленькая? Какие‑то совершенно нелепые страхи. Вы же с отцом тоже рано поженились и ничего — всю жизнь вместе прожили. Лучше бы порадовалась за меня, что я свою любовь встретил — одну и на всю жизнь. Мне, кроме Маши, никто не нужен.

— Да рада я за тебя, рада, — пробормотала Ирина Степановна. — Просто, видимо, растерялась от неожиданности. Извини, сынок. Конечно, пускай будет по‑твоему. Сам тогда и скажешь обо всём отцу.

— Конечно, скажу, — воодушевился Михаил.

Он уже прошёлся по всем магазинам, выбирая свадебный костюм. Всё должно быть безупречно.

Подготовка к свадьбе

— Платье надо сшить на заказ, — суетилась Татьяна Григорьевна. — То, что продают — это ширпотрёб. Такое событие бывает только раз в жизни, и всё должно быть по высшему разряду.

— Ты, кстати, отцу будешь звонить? — спросила она Машу.

— А зачем? — пожала плечами Маша

Эпилог

Свадьба Маши и Михаила прошла скромно, но душевно. Не было помпезных декораций и сотен гостей — только самые близкие. Татьяна Григорьевна, вопреки своим тревогам, сияла от счастья: дочь наконец‑то обрела опору, а она сама — надежду на то, что жизнь не закончилась с уходом Петра.

Пётр Дмитриевич приехал один. Его новая супруга Луиза, как он объяснил, «не любит шумных торжеств». Он держался сдержанно, но в глазах читалась непривычная мягкость — будто годы разлуки стерли часть прежней резкости.

— Ты выросла, — сказал он Маше перед церемонией. — И, кажется, выбрала хорошего человека.

Маша промолчала. Слова застряли в горле. Она хотела ответить колкостью, но вместо этого лишь кивнула. Где‑то глубоко внутри шевельнулось что‑то похожее на благодарность — за то, что он всё же пришёл.

Спустя год

Маша перевелась на заочное, чтобы совмещать учёбу с работой в небольшой дизайн‑студии. Михаил, вдохновлённый её упорством, взялся за учёбу с удвоенной силой. Их квартира, поначалу казавшаяся тесной, наполнилась смехом, запахами домашней выпечки и планами на будущее.

Ирина Степановна, поначалу настороженная, постепенно сдалась. Она всё чаще заходила в гости с пирогами, а однажды, застав Машу за разборкой старых фотографий, неожиданно предложила:

— Давай сделаем альбом для внуков. Чтобы знали, откуда они родом.

Это было не извинение, но что‑то близкое к примирению.

Ещё через два года

У пары родился сын — светловолосый, с отцовскими ясными глазами и маминой упрямой складкой у губ. Когда Михаил впервые взял его на руки, он прошептал:

— Мы справимся. Обещаю.

Маша улыбнулась. В тот момент ей вдруг вспомнилась та самая скамейка в парке, где она когда‑то сидела, чувствуя себя брошенной и одинокой. Теперь же мир казался не таким уж несправедливым.

Тем временем

Пётр Дмитриевич, вопреки прогнозам Маши, не вернулся. Он писал изредка — короткие письма с новостями о выставках (он всё же нашёл себя в американской арт‑среде) и тёплыми пожеланиями. Однажды он прислал фотографию: он и Луиза на фоне океана. На его лице была улыбка, которую Маша не видела никогда прежде — спокойная, почти безмятежная.

Татьяна Григорьевна долго смотрела на снимок, потом аккуратно положила его в ящик стола.

— Знаешь, — сказала она дочери как‑то вечером, — я больше не злюсь. Просто… благодарна, что всё сложилось так, как сложилось.

Маша кивнула. Она понимала.

Прошло десять лет

В доме Маши и Михаила теперь жило четверо: их сын, маленькая дочь и две собаки — лохматый пёс, подобранный на улице, и кот, которого принёс соседский ребёнок. По выходным они собирались за большим столом, где Ирина Степановна учила внуков печь блины, а Михаил рассказывал истории из своего студенчества.

Однажды, разбирая старые вещи, Маша наткнулась на то самое письмо от отца, которое когда‑то заставило её побледнеть. Она развернула его, пробежала глазами по строчкам и… не почувствовала ничего. Ни боли, ни гнева. Только лёгкую грусть — как от давно прочитанной книги, чьи герои стали почти чужими.

Она поднесла письмо к свече, подожгла уголок и смотрела, как пламя пожирает бумагу. Пепел рассыпался по подоконнику, унесённый ветром.

На кухне звенел смех сына, пахло корицей и кофе. Где‑то вдалеке Михаил кричал: «Маша, помоги поймать этого четвероногого монстра!» Она улыбнулась и пошла к ним.

Жизнь, оказывается, не всегда требует финальных точек. Иногда она просто течёт дальше — тихо, неровно, но неумолимо. И в этом движении находится место и для прощения, и для счастья, и для новых начал.