1944 год.. Татьяна испуганно смотрела на врача в госпитале.
— Да, голубушка, беременны вы, — как-то слишком даже строго, рассерженно и язвительно проворчала врач.
— Как же так? — она уже догадывалась, но надеялась, что ошиблась.
— Вы у меня спрашиваете? Сейчас я выдаю вам справку, согласно которой вы можете впоследствии вернуться домой по приказу 009. Если доживете… Что, тяжко на фронте стало? — сняв очки, издевательски спросила врач, протянув бумагу.
— Спасибо вам, я пойду, — Татьяна сняла с вешалки шинель и отправилась на улицу. Ни оправдываться, ни доказывать что-то она не собиралась этой докторице. А зачем? Беременность есть? Есть… Замужем? Нет… Но и осуждать ее врач не имеет права… Татьяне едва исполнилось 18 лет, когда наступил страшный август сорок первого года. Воспитанница детского дома, дочь «врагов народа», она сама боролась за свою жизнь. После школы пошла работать на завод и, когда приехали люди в форме и стали набирать молодых девушек, Татьяна вызвалась одной из первых. У нее был «зоркий» глаз, она все хорошо видела издалека и решила попробовать себя в снайперском деле. На учениях она была одной из лучших, и вот уже в ноябре 1941 года она была под Москвой.
Она многое повидала за три года службы, училась выживать не только среди врагов, но и среди своих. Женщин было мало, и Татьяна часто просыпалась по ночам от того, что чувствовала на себе чьи-то руки, отмахивалась, порой жестким ударом кулака отправляла изумленного и хмельного обидчика в угол. Ругалась с сослуживцами, но в душе их понимала — трудно быть без женщины столько времени. Но и становиться объектом их внимания она не хотела. В начале 1944 года командир Николай Степанович подошел тихонько к Татьяне и заявил:
— Ничего не могу поделать с ними. Строгий запрет поставил, а все равно к вам лезут. Вчера Мария в слезах пришла, а неделю назад повариха Дарья с жалобой обратилась. И тебе, вижу, тяжко.
— Они ведут себя как животные, хотя все ведь бравые бойцы, но что же с ними делается ночью после фронтовых сто граммов? Будто другие люди… — раздраженно проворчала Татьяна.
— Сколько лет без женской ласки… Хочешь, я избавлю тебя от пристального внимания наших бойцов? Всякому, кто подойдет, говори, что ты со мной.
— И я должна… — догадалась Татьяна.
— Зато больше никто к тебе не подойдет. Я же слышал твои крики вчера.
На протяжении полугода Татьяна и Николай Степанович состояли в отношениях, непонятных им самим. Это случалось редко, но все же было. И Татьяна, стыдливо отводя глаза, уходила к себе под ехидные взгляды других бойцов. Но теперь ее не трогали. Мария даже как-то сказала ей:
— Эх, лучше бы меня командир выбрал, мне он хотя бы симпатичен.
— Не стоит, Мария, об этом горевать, — усмехнулась Татьяна. — Там, в тылу, его ждет жена и трое ребятишек. Быстрее бы все это закончилось, вернулись мы домой и начали новую жизнь, вернув себе честь и достоинство.
— Да не теряли мы их, Танечка, — глубоко и тяжело вздохнула Мария. — Просто все здесь живут одним днем, одним мгновением, не зная, в какой момент оборвется жизнь.
А в октябре случилось то, чего Татьяна боялась — она забеременела. Узнав об этом, она огорчилась, потому что знала — этот ребенок только ее, Николаю Степановичу он не нужен и воспитывать его он не станет. Коли суждено будет выжить, к семье вернется, а о ней забудет сразу. Ведь ни любви, ни других чувств не было. Ему было удобно, а Татьяна хотела просто оградить себя от других любвеобильных сослуживцев.
Получив справку, она вернулась в расположение части и тут же столкнулась нос к носу с командиром.
— Ну что, Павлова, здорова?
— Здорова.
— А что же так плохо было, отчего сознание теряла да падала?
— Вот… — она протянула будущему отцу справку и тот, прочитав, что в ней написано, побледнел.
— И что дальше?
— Я не знаю.
— Все решу, Таня, я все решу. В конце концов, я отец.
Татьяна не знала, что можно тут решить: ребенок есть, и никуда от этого не денешься. Время шло, живот рос, шинель едва сходилась на ней, но в душе было какое-то чувство надежды и уверенности — наступил сорок пятый год, врага отбрасывали все дальше и дальше, а в воздухе ощущалось приближение победы. На сроке шести месяцев Николай Степанович вызвал ее к себе и протянул бумагу:
— Согласно приказу «009» ты отправляешься домой.
— Но ведь я еще могу оставаться здесь, я хорошо себя чувствую.
— Я не могу взять на себя такую ответственность. Случись что с тобой, начнутся разбирательства и выяснения, почему ты осталась на службе. А отвечать я не хочу, мне и без этого забот хватает.
Когда она уезжала, Николай Степанович сам усадил ее в кабину грузовика и, захлопывая дверь машины, печально произнес:
— Прощай, Павлова…
— Прощайте, Николай Степанович.
Она едва сдержалась, чтобы не заплакать. Не потому, что она прикипела к нему за это время, а потому, что поняла — уже очень скоро он ее забудет. Он просто сказал «прощай», не пообещав ей написать, не попросив черкнуть весточку по прибытии. Она поняла, что едва грузовик скроется за горизонтом, он вычеркнет ее из своей жизни…
Ее комната в общежитии не была занята. Взяв ключи у коменданта, Татьяна вошла и огляделась — цветок засох, все поверхности в комнате покрыты толстенным слоем пыли, пауки по углам сплели большие паутины. Переодевшись в гражданское, она принялась за уборку, и к вечеру комната сияла чистотой. Завтра она пойдет на завод, а дальше… Дальше время покажет.
На завод ее приняли неохотно, но, учитывая, что не хватало рук и что она отдавала долг Родине, все же была принята на свою же должность. У станка она стояла до самых родов, оттуда же отправилась в роддом, где и родила девочку Наденьку. На третий день после родов она кормила ее, как вдруг услышала в коридоре шум.
— Товарищ майор, туда нельзя!
— Мне везде можно!
— Но там женщины кормят детей, поймите вы.
Женщины в палате переглянулись меж собой. Когда нянечка открыла дверь, следом за ней протиснулись в палату трое человек в форме НКГБ.
— Павлова Татьяна Ивановна?
— Да, это я, — поправляя больничную рубашку, Татьяна встала с кровати.
— Вы задержаны.
— Что? — ей показалось, что она спит.
— Вы задержаны.
— Но по какому обвинению?
— За связь с предателем. Вы ведь дочь родили от Николая Степановича, верно?
— Это какая-то ошибка. Он не предатель!
— Собирайтесь, — коротко приказал он.
— Но как же моя дочь? — она заплакала.
Татьяна судорожно прижала к груди свёрток с Наденькой. В голове метались обрывки мыслей: «Это не может быть правдой… Николай Степанович — предатель? Но он воевал, рисковал жизнью, спасал солдат…»
— Я не понимаю… Он герой, он командир… — голос дрожал, слова сливались в невнятный шёпот.
Офицер НКГБ холодно перебил:
— Герои не ведут тайную переписку с вражеской стороной. У нас есть доказательства. Собирайтесь. Ребёнка оставите здесь — за ним присмотрят.
— Нет! — Татьяна инстинктивно отступила к стене, прикрывая дочь собой. — Я никуда не пойду без неё!
Один из сопровождающих шагнул вперёд, но старший группы резко поднял руку:
— Не усугубляйте положение. Если будете сопротивляться, всё станет только хуже.
В палате повисла тяжёлая тишина. Женщины замерли, боясь даже дышать. Кто‑то тихо всхлипывал в углу.
Татьяна медленно опустила взгляд на крохотное личико Наденьки. Та мирно сопела, не подозревая, какой кошмар разворачивается вокруг. «Ей всего три дня… Она ещё не видела солнца, не слышала птичьих трелей…»
— Пожалуйста… — прошептала Татьяна, глядя на офицера. — Дайте мне хотя бы час. Я должна покормить её, уложить…
Тот помедлил, потом кивнул:
— Пять минут. И чтобы без глупостей.
Когда дверь палаты закрылась, Татьяна опустилась на кровать. Руки тряслись, но она старательно распеленала дочку, приложила к груди. Слезы капали на белоснежную пелёнку, но она не замечала их.
— Моя маленькая… Моя Наденька… — шептала она, гладя пушистые волосики. — Я не знаю, что будет дальше, но знай: мама любит тебя. Всегда будет любить.
Она кормила её дольше положенных пяти минут, запоминая каждый вздох, каждое движение крошечных губ. Потом аккуратно переодела, укутала потеплее.
— Ты вырастешь хорошей девочкой. Будешь читать книги, бегать по лугам, смеяться… — Татьяна прижала дочку к сердцу. — А я… я постараюсь вернуться. Обещаю.
Когда она вышла в коридор, офицер нетерпеливо постукивал каблуком о пол.
— Всё?
Татьяна кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она протянула ему свёрток, но тот отступил:
— Я не буду брать ребёнка. Отдайте няне.
Оцепеневшая от горя, Татьяна повернулась к женщине в белом халате, которая стояла неподалёку, утирая глаза платком.
— Позаботьтесь о ней… Пожалуйста.
Няня молча приняла младенца, прижала к себе. В её взгляде читалась невысказанная поддержка.
— Я сделаю всё, что смогу, — тихо пообещала она.
Татьяну вывели из роддома под конвоем. Холодный ветер ударил в лицо, но она не чувствовала его. Всё, что имело значение, осталось там, за белыми дверями — её дочь, её надежда, её будущее.
В машине она смотрела в окно, но видела не улицы, а лицо Наденьки. «Я вернусь. Я должна вернуться», — повторяла она про себя, словно заклинание.
Тем временем в палате нянечка осторожно положила малышку в кроватку. Та зашевелилась, приоткрыла глазки, будто спрашивая: «Где мама?»
Женщина вздохнула, поправила пелёнку и тихо запела колыбельную — ту самую, что когда‑то пела ей собственная мать.
А за окном медленно опускался вечер, принося с собой первые звёзды — такие же далёкие и неуловимые, как надежда на то, что однажды мать и дочь снова будут вместе.
