1944 год.. Татьяна испуганно смотрела на врача в госпитале.
— Да, голубушка, беременны вы, — как-то слишком даже строго, рассерженно и язвительно проворчала врач.
— Как же так? — она уже догадывалась, но надеялась, что ошиблась.
— Вы у меня спрашиваете? Сейчас я выдаю вам справку, согласно которой вы можете впоследствии вернуться домой по приказу 009. Если доживете… Что, тяжко на фронте стало? — сняв очки, издевательски спросила врач, протянув бумагу.
— Спасибо вам, я пойду, — Татьяна сняла с вешалки шинель и отправилась на улицу. Ни оправдываться, ни доказывать что-то она не собиралась этой докторице. А зачем? Беременность есть? Есть… Замужем? Нет… Но и осуждать ее врач не имеет права… Татьяне едва исполнилось 18 лет, когда наступил страшный август сорок первого года. Воспитанница детского дома, дочь «врагов народа», она сама боролась за свою жизнь. После школы пошла работать на завод и, когда приехали люди в форме и стали набирать молодых девушек, Татьяна вызвалась одной из первых. У нее был «зоркий» глаз, она все хорошо видела издалека и решила попробовать себя в снайперском деле. На учениях она была одной из лучших, и вот уже в ноябре 1941 года она была под Москвой.
Она многое повидала за три года службы, училась выживать не только среди врагов, но и среди своих. Женщин было мало, и Татьяна часто просыпалась по ночам от того, что чувствовала на себе чьи-то руки, отмахивалась, порой жестким ударом кулака отправляла изумленного и хмельного обидчика в угол. Ругалась с сослуживцами, но в душе их понимала — трудно быть без женщины столько времени. Но и становиться объектом их внимания она не хотела. В начале 1944 года командир Николай Степанович подошел тихонько к Татьяне и заявил:
— Ничего не могу поделать с ними. Строгий запрет поставил, а все равно к вам лезут. Вчера Мария в слезах пришла, а неделю назад повариха Дарья с жалобой обратилась. И тебе, вижу, тяжко.
— Они ведут себя как животные, хотя все ведь бравые бойцы, но что же с ними делается ночью после фронтовых сто граммов? Будто другие люди… — раздраженно проворчала Татьяна.
— Сколько лет без женской ласки… Хочешь, я избавлю тебя от пристального внимания наших бойцов? Всякому, кто подойдет, говори, что ты со мной.
— И я должна… — догадалась Татьяна.
— Зато больше никто к тебе не подойдет. Я же слышал твои крики вчера.
На протяжении полугода Татьяна и Николай Степанович состояли в отношениях, непонятных им самим. Это случалось редко, но все же было. И Татьяна, стыдливо отводя глаза, уходила к себе под ехидные взгляды других бойцов. Но теперь ее не трогали. Мария даже как-то сказала ей:
— Эх, лучше бы меня командир выбрал, мне он хотя бы симпатичен.
— Не стоит, Мария, об этом горевать, — усмехнулась Татьяна. — Там, в тылу, его ждет жена и трое ребятишек. Быстрее бы все это закончилось, вернулись мы домой и начали новую жизнь, вернув себе честь и достоинство.
— Да не теряли мы их, Танечка, — глубоко и тяжело вздохнула Мария. — Просто все здесь живут одним днем, одним мгновением, не зная, в какой момент оборвется жизнь.
А в октябре случилось то, чего Татьяна боялась — она забеременела. Узнав об этом, она огорчилась, потому что знала — этот ребенок только ее, Николаю Степановичу он не нужен и воспитывать его он не станет. Коли суждено будет выжить, к семье вернется, а о ней забудет сразу. Ведь ни любви, ни других чувств не было. Ему было удобно, а Татьяна хотела просто оградить себя от других любвеобильных сослуживцев.
Получив справку, она вернулась в расположение части и тут же столкнулась нос к носу с командиром.
— Ну что, Павлова, здорова?
— Здорова.
— А что же так плохо было, отчего сознание теряла да падала?
— Вот… — она протянула будущему отцу справку и тот, прочитав, что в ней написано, побледнел.
— И что дальше?
— Я не знаю.
— Все решу, Таня, я все решу. В конце концов, я отец.
Татьяна не знала, что можно тут решить: ребенок есть, и никуда от этого не денешься. Время шло, живот рос, шинель едва сходилась на ней, но в душе было какое-то чувство надежды и уверенности — наступил сорок пятый год, врага отбрасывали все дальше и дальше, а в воздухе ощущалось приближение победы. На сроке шести месяцев Николай Степанович вызвал ее к себе и протянул бумагу:
— Согласно приказу «009» ты отправляешься домой.
— Но ведь я еще могу оставаться здесь, я хорошо себя чувствую.
— Я не могу взять на себя такую ответственность. Случись что с тобой, начнутся разбирательства и выяснения, почему ты осталась на службе. А отвечать я не хочу, мне и без этого забот хватает.
Когда она уезжала, Николай Степанович сам усадил ее в кабину грузовика и, захлопывая дверь машины, печально произнес:
— Прощай, Павлова…
— Прощайте, Николай Степанович.
Она едва сдержалась, чтобы не заплакать. Не потому, что она прикипела к нему за это время, а потому, что поняла — уже очень скоро он ее забудет. Он просто сказал «прощай», не пообещав ей написать, не попросив черкнуть весточку по прибытии. Она поняла, что едва грузовик скроется за горизонтом, он вычеркнет ее из своей жизни…
Ее комната в общежитии не была занята. Взяв ключи у коменданта, Татьяна вошла и огляделась — цветок засох, все поверхности в комнате покрыты толстенным слоем пыли, пауки по углам сплели большие паутины. Переодевшись в гражданское, она принялась за уборку, и к вечеру комната сияла чистотой. Завтра она пойдет на завод, а дальше… Дальше время покажет.
На завод ее приняли неохотно, но, учитывая, что не хватало рук и что она отдавала долг Родине, все же была принята на свою же должность. У станка она стояла до самых родов, оттуда же отправилась в роддом, где и родила девочку Наденьку. На третий день после родов она кормила ее, как вдруг услышала в коридоре шум.
— Товарищ майор, туда нельзя!
— Мне везде можно!
— Но там женщины кормят детей, поймите вы.
Женщины в палате переглянулись меж собой. Когда нянечка открыла дверь, следом за ней протиснулись в палату трое человек в форме НКГБ.
— Павлова Татьяна Ивановна?
— Да, это я, — поправляя больничную рубашку, Татьяна встала с кровати.
— Вы задержаны.
— Что? — ей показалось, что она спит.
— Вы задержаны.
— Но по какому обвинению?
— За связь с предателем. Вы ведь дочь родили от Николая Степановича, верно?
— Это какая-то ошибка. Он не предатель!
— Собирайтесь, — коротко приказал он.
— Но как же моя дочь? — она заплакала.
Татьяна судорожно прижала к груди крошечную Наденьку. В голове метались обрывки мыслей, но ни одна не складывалась в цельную картину. «Предатель? Николай Степанович? Не может быть…»
— Я не понимаю… — голос дрожал, но она старалась говорить твёрдо. — Он был командиром, честным бойцом. Мы вместе служили…
— Этого вам знать не положено, — отрезал офицер. — Собирайтесь. Ребёнка оставите здесь.
— Нет! — Татьяна инстинктивно отступила назад, прижавшись к стене. — Я не оставлю её. Она только моя. Я сама её выращу, сама…
Один из сопровождающих шагнул вперёд, но Татьяна вскинула голову:
— Если вы заберёте меня, я всё равно не брошу дочь. Вы не можете так поступить.
Офицер помолчал, потом бросил коротко:
— Ладно. Берём обеих.
В ту же минуту в палату ворвалась пожилая нянечка с испуганными глазами:
— Товарищи, да как же так? Ребёнку всего три дня! Ей нельзя…
— Не ваше дело, — оборвал её офицер. — Выполняйте приказ.
Татьяна, сжимая в руках спящую Наденьку, медленно двинулась к выходу. В коридоре её ждали ещё двое — молчаливые, с холодными взглядами. Один из них протянул руку, будто собираясь забрать ребёнка, но Татьяна резко отстранилась:
— Не трогайте её. Я сама.
Её вывели через чёрный ход, посадили в машину. Наденька тихо всхлипнула, но не проснулась. Татьяна прижала её к груди, чувствуя, как сердце бьётся в унисон с дыханием дочери.
— Куда мы едем? — спросила она, но ответа не последовало.
Машина тронулась, увозя их в неизвестность. Татьяна смотрела в окно на мелькающие улицы, на редкие огни, на прохожих, которые даже не догадывались, что где‑то рядом чья‑то жизнь рушится в один миг.
«Что теперь будет? — думала она. — Как я смогу защитить её? Как доказать, что это ошибка?»
Но в глубине души она уже знала: никакие слова не помогут. Николай Степанович, её командир, её «защитник», теперь объявлен предателем. А она — его связь. И это клеймо останется с ней навсегда.
Машина остановилась у серого здания с решётками на окнах. Один из конвоиров открыл дверь:
— Выходите.
Татьяна медленно поднялась, прижимая к себе Наденьку. Она не знала, что ждёт её впереди, но твёрдо решила: «Я не сдамся. Я выживу. Для неё».
И, сделав первый шаг к тёмному входу, она мысленно пообещала себе и дочери: «Мы пройдём через это. Вместе».
