Лариса уверенно шагала по дороге, ловя на себе взгляды прохожих. Она всё победила, снова счастлива, и целая жизнь впереди!

Лариса уверенно шагала по дороге, ловя на себе взгляды прохожих. Она всё победила, снова счастлива, и целая жизнь впереди!
— Гляди! Лариска! Куды она?

— К своим, наверное. Модная стала! Продавщица, а поди ж ты! Говорят, нашла себе кого–то в городе, вот он её и одевает.

— Да не, вряд ли! Кому она нужна, с ребенком, необразованная!

— А пальто–то какое! Пальто! Ну, кучеряво живет! Эй, Лариса, чего не здороваешься?

Женщина остановилась и, гордо подняв голову, спокойно кивнула:

— Здравствуй, теть Ир. А ты всё за чужую жизнь переживаешь?

— А чего мне за свою переживать–то? Всё ладно–складно, муж, вон, дома сидит, накормлен, доволен, Зинка в городе, пристроена, во дворе у меня чистота, порядок. Нечего мне переживать!

— Ну да, Зину я в городе видела. Привет вам передает. Уезжает она, с мужем. Ребеночек скоро у них родится.

Лариса усмехнулась, кивнула, прощаясь, и пошла дальше.

А Ирина Егоровна, открыв рот, смотрела ей вслед.

— Кого родит?! Что ты несешь?! Какой муж?!

Но Лара не стала ничего объяснять, пусть сами разбираются.

… Лариса в деревне давно не жила. За это её некоторые осуждали. Знамо ли дело, муж только пять месяцев, как умер, а вдова, погоревав, махнула в город, оставив свекрови Ваньку, сына своего. Мальчику тогда было пять.

— И куда собралась? Горе тебе совсем разум отшибло? — глядя, как невестка собирает вещи, бубнила свекровь, Валентина Петровна. — Ванька скучать будет, и сама где пристроишься, кем?

Валентина Петровна о сыне горевала. Несчастный случай произошел на лесопилке, спасти мужчину не удалось. Приходил потом председатель, и так, и этак приставал к семье с хитрыми вопросами. Лариса сразу поняла, что не чисто дело, стала выяснять, что и как произошло. Мужики молчат, глаза отводят. Только дед Никита, известный на всю округу пьяница, велев зайти к нему вечерком, усадил гостью за стол, плеснул себе и ей по рюмашке, огурцы в миске выставил солёные, капустку, картошки наварил, кивнул, чтобы ела, а потом, после третьей, «за упокой», рассказал, что Юрка, Ларисин муж, подрался с сыном председателя, за что, не сказал. Да только толкнули Юру, он ударился об угол агрегата… А всем сказали, что голова у Юрки просто закружилась, вот и упал. Председатель всех запугал, мол, уволит, если кто проболтается. И куда тогда идти, ведь вокруг всё разваливается, вот мужики и испугались правду сказать…

— Да ты пей, пей, Ларка. Так легче будет! — дед Никита плеснул еще себе, гостье, крякнул, хлопнул себя по коленке и залпом выпил. Раньше он мог пить много, долго, получал от этого удовольствие, но сильно не хмелел, теперь же, постарев, быстро терял рассудок, обмякал и чаще всего начинал плакать, ругая свою пропащую жизнь. Вот и теперь, закусив огурцом, захныкал, вытирая глаза мятым клетчатым платком, потянулся к Ларисе, чтобы та успокоила его, но женщина отвернулась. закрыв глаза, вздохнула, а потом, вскочив, убежала из избы.

Дом председателя стоял в самом начале улицы. Женщина, чуть запыхавшись, дошла до калитки, дернула – закрыто.

— А ну выходи, Андрей Васильевич! Выходи, иначе хуже будет!

Зажегся в окошке свет, выглянуло испуганное лицо.

— Чего буянишь, Ларка? Спать иди, поздно уже!

—Нет, не уйду. Не уйду, пока ты правду не скажешь. Выгородил Кирилла своего? Думаешь, так с рук сойдет?! Убийцы вы! Трусливые, гнилые сморчки! А ну иди сюда, я тебе глаза повыцарапаю!

Лариса ткнулась в калитку, та зашаталась, скрипнула, но не отворилась.

Андрей Васильевич, юркнув обратно в комнату, судорожно натянул штаны, рубашку, трясущимися руками застегнул пуговицы и шикнув на жену, чтобы молчала, вышел во двор.

Подойдя к Ларисе, он презрительно смерил её взглядом.

— У, да ты выпивши! А я–то думаю, что буянишь…

— А где Кирилл? Кирилл твой где? Пусть тоже приходит, расскажет, как мужа моего головой, как…

Лариса, как не старалась сдержаться, разрыдалась, сползла на траву, села на колени и заревела, просто, по–бабьи, как не могла сделать дома, не хотела пугать Ваньку… Она причитала, невнятно бормоча что–то через рыдания, стонала, а потом, зло глядя на растерянного председателя, кричала, что сгноит его, что так не оставит, что…

— Да у тебя сын, окстись! Вот сейчас вызову, кого следует, за пьянство тебя и прав родительских лишат, и Ваньку твоего отберут, без всего останешься. Иди домой, глупая ты баба! Иди, а завтра поговорим.

Лариса покачала головой.

— Не напугаешь! Слышишь, ты, бочка, (председатель был грузным, приземистым мужчиной), давай сюда Кирилла своего! Давай его сюда!!!

Лариса вскочила, стала трясти калитку, силясь вообще сорвать ее с петель.

Андрей Васильевич испуганно отпрянул, потом, взяв себя в руки, шагнул вперед, схватил женщину за плечи и, притянув к себе, шепнул:

— Да бабник твой Юрка был. Юбку они с Кириллом не поделили, ссора вышла. Хочешь, всё, как есть, расскажу? Вся деревня узнает, как он в соседнее село, к тамошней фельдшерице ездил, как врал тебе, что ночует на работе, как…

Лариса судорожно вздохнула, приложила руку ко рту и быстро–быстро замотала головой.

— Нет, неправда, неправда! Не имеешь ты права так говорить! — она замахнулась и вперила кулак прямо Андрею Васильевичу в щеку. Тот охнул, пошатнулся и сел на мокрую от росы траву…

— Да все знают! Все, одна ты как слепая живешь! — закричал он. — Вся деревня в курсе похождений твоего Юрки была!

Кинулась к председателю его жена, стала поднимать, поскальзываясь в галошах и пыхтя, выглянул из избы Кирилл, хмуро провожая взглядом Ларису, заколыхались в соседних домах шторки, а Ларка, закусив губу и гордо расправив плечи, шагала по дороге, чувствуя, как болит от председательской челюсти рука, разливается острая боль по костяшкам, отдает в запястье, пульсирует, потом на миг затихает, обманывает, будто прошла, и жахает с новой силой…

«Болит, значит жива я еще… Значит, не каменная… Уууу, что же ты, Юрка наделал…. Что натворил…» — мысли вяло метались в голове, путались, вырывались тихим стоном и дрожью в плечах…

Лариса долго бродила по улице. Нужно было успокоиться, отдышаться.

— Вернулась? — свекровь осуждающе смотрела на Лару, пока та снимала плащ и переобувалась. — Ванька заболел, горит весь, а ты ходишь неизвестно где! Да ты пьяная что ли? А ну дыхни!

Лариса презрительно усмехнулась.

— Юру поминали с дедом Никитой. Он мне тут рассказал, как жизнь–то наша с Юрой, оказывается, протекала, удивилась я…

Брови свекрови поползли вверх, глаза испуганно забегали.

— Аааа, так и вы всё знали? — как–то торжественно, словно подтверждая свои догадки, кивнула невестку. — Покрывали Юрку, да? А вот через эту свою неверность он и погиб…

— Замолчи! А ну сейчас же замолчи! — зашипела Валентина Петровна. — А ты думала, на тебя, костлявую да бледную, у него глаз ляжет?! Как была страшная, так и сейчас не лучше. Иди лучше, Ванечку погляди, совсем захворал, пока ты водку по подворотням хлещешь!

Знала мать … Может, и не одобряла, но поперек слова сыну не говорила… Неужели, если Ванька, когда вырастет и вот также будет гулять, Лариса тоже найдет оправдание, пожалеет… Или просто промолчит, мол, сам разберется…

«Нет! Прокляну, отрекусь, но такого сыну не прощу!» — покачала головой женщина, взяла Ваню на руки, потрогала лоб. Горячий…

Болезнь Ивана как–то отвлекла Ларису, заставила на время забыть свои обиды, но потом, когда сын пошел на поправку, Лара снова растревожилась. Всё ей казалось, что смотрят ей вслед люди, кто с сожалением, кто с насмешкой, кто, равнодушно кивая, мол, и правда, такая рыба сушёная кому нужна…

Слова Валентины Петровны врезались в память, засели там занозой и саднили, не давая покоя…

… Ближе к зиме Лариса, дождавшись вечером, пока Ваня уснет, села перед свекровью, помялась, а потом, собравшись с духом, сказала:

— В город я уеду. Там устроюсь, работу найду, Ваня пока с вами побудет. А как наладится всё, заберу его.

Валентина Петровна замерла на миг, отвлекшись от разложенных на столе карт, потом, мельком взглянула на невестку:

— Да ну ерунду–то говорить! Сиди уже, тут дел много.

— Нет, я уеду. Не хочу здесь жить. Деньги вам буду присылать на Ваню.

— Значит, муж в землю, а ты бежать? Ребенка по боку? Все вы в город ринулись. Вон, Зинка Власова тоже чемоданчик собирает… И что вам там, медом намазано, что ли? А тут кто будет работать? Пить–есть любите, поди, и хлебушек свежий, и молочко… А за коровами старух оставляете ходить. Ты на руки мои поглядела? Смотри, в трещинах все, зудит да дергает, а я работаю. На вас, таких ласточек…

Свекровь сунула под нос Ларисе свои распухшие руки. Та отвернулась.

— Ну и бросай! Бросай нас с Ванечкой! Не любишь нас, Юрку похоронила, беги за легкой жизнью…

Валентина Петровна всхлипнула. Вся жизнь ее разваливалась, трещала. Нет сына, любила она его, родного, нежного. Бывало, придет он с работы, сядет с ней рядышком, как в детстве, прижмется к плечу и одно только шепчет: «Мамка… Мама…» А у неё уж сердце заходится от любви, млеет… Потом в доме появилась Лариса. Любить её Валентина не могла, даже когда внука ей родила, Ванечку. Но зато была полна изба, все при ней, при Вале, вроде семья…

А теперь всё… Всё прахом…

…За легкой жизнью поехала Лариса… Да, рано не вставать, скотину в поле не гнать, в грязи не копошиться, хлюпая в резиновых сапогах по меже… Забот меньше, но и в городе такие приезжие никому не нужны.

Лариса и Зина, две беглянки, сняли одну комнату на двоих, всё, что было, все деньги, в «общий котел» кинули. Зина, пользуясь одной ей известными связями, устроила их с Ларисой в галантерейный магазин, продавцами. Дело нехитрое, считать обе умели хорошо, людям улыбаться тоже.

Ларису поставили за прилавок с нитками, пряжей и прочим рукодельным инвентарем, Зина, девушка модная, видная, отхватила себе парфюмерный отдел. Рядом с ней всегда крутились мужчины, провожали, встречали, она стреляла глазками и жеманно поводила плечиками, но ночевала всегда дома, в комнате вместе с Ларисой.

Когда жили в деревне, Лариса с Зиной практически и не знали друг друга. Только когда Валентина Петровна сказала, что Зинка тоже в город уезжает, Лариса сама пришла к ней, уговорила ехать вместе.

— А Ванька как же? С ребенком никуда не возьмут. Можно, конечно, в садик его устроить, но сначала работу надо найти, — прищурившись и подкрашивая глаз, проговорила Зинаида.

— Ваня останется тут. С бабушкой. Буду навещать, деньги им присылать.

— А что ты тут–то не останешься? Валентина не вечна, дом все равно твой будет. А что слухи ползают, так дави их. Мало ли кто про кого говорит!

— И ты знаешь? Ну, про Юру моего и фельдшера… — Лариса поморщилась.

— Я? Знаешь, я в то, что своими глазами не видела, особо не верю. Нет, наука – другое дело, а вот кто там к кому бегал, дело не моё. Юра на тебя всегда смотрел, о тебе говорил. Идешь ты по улице, он шею свернет, пока тебя провидит, придешь ты на танцы, он сразу расцветает…

Зина вдруг отвлеклась от зеркала, повернулась к Ларисе и, положив ей руку на плечо, продолжила:

— Понимаешь, его уже нет, сохрани о нем хорошее, помни только это… Чтобы потом Ване рассказывать… А плохое, черствое, если и было, пусть с другими останется. А ты живи дальше. Ладно, поедем вместе, может, так тебе и лучше. У меня в городе дядька есть, магазин галантерейный открывает, продавцов ищет. Пойдешь?

Лариса кивнула.

— Спасибо, Зин. Я твоя должница буду.

— Брось! Хорошо всё будет, это я тебе говорю!..

Так и порешили…

… И вот уже Лариса уверенно, улыбаясь покупателям, выбирает нитки – кому какие, да для чего. Сама она шить умела, хотя дело это не любила. Но машинка швейная в доме всегда была, Ваньке первые костюмчики сама строчила, себе платья тоже выкраивала по журналам. Директор магазина, Зинкин дядя, Роман Павлович, Ларисой был доволен, премии иногда давал, хвалил.

Зину так и вообще задаривал флакончиками духов. Лариса всё думала, какой родственник хороший, вот не зря говорят, что деревенские всегда друг за друга, тянут, помогают. У них это как будто в крови заложено, не вывести.

— Зин, а что твой дядя к себе тебя не возьмет? Комнату снимаешь, ютишься, а у него, как я слышала, квартира большая.

Зина пожала плечами, рассмеялась, легко так, по–детски, а потом, наклонившись к сидящей за столом подруге, ответила:

— Ты что, до сих пор не поняла? Ну ты, Ларка, наивная! Если б был он моим дядей, то в деревне уж хоть раз бы появился, родня всё–таки! Ты об этом не думала? Ха, дядя…

— Так ты его… Ты с ним… — Лариса как–то скривилась, как будто лимон съела.

— Да. Зато у тебя и меня есть работа, спокойненько себе стоим, покупателям улыбаемся. А у других, слышала, что?

— Нет. Что? — растерянно спросила Лариса.

— Если недостача, если товара не досчитались, платят свои, кровные. Нас Ромочка мой бережет. Но это до тех пор, пока я с ним. Ну и вон, ткань дал, на платьице, ты посмотри, какая!

Зина метнулась к своей кровати, развернула сверток и вынула оттуда материю глубокого, кобальтового цвета. Та стала переливаться под ламповым светом бирюзовыми и сиренево–фиолетовыми оттенками.

— Ну? Нравится? Синтетика, а какая мягкая, ты потрогай!

Зина сунула кончик ткани Ларисе в руки, но та отдернула ладонь, будто предлагали ей простыню потрогать, на которой Роман Павлович спал.

— Брезгуешь теперь? — Зина пожала плечами, а потом вдруг заплакала, размазывая по щекам только что нанесённые румяна. — Я плохая, да, а ты хорошая. Ты вдова, а я подстилка. Ну, что молчишь, уж скажи! Да я, чтобы оттуда, из дома родного, выбраться, всё готова сделать была. Через Ромку, значит, через Ромку. И пусть! И расскажи теперь дома, давай! Мне всё равно!

Лариса, испуганно вскинув брови, обняла девчонку, та прижалась к подруге, всхлипывая и что–то бормоча.

— Меня мать била. Понимаешь, как отец выпьет, так она на меня срывалась. Всё этот самогон проклятый, ненавижу! Папка у меня калека, ты же знаешь. Работать не мог. Наливки всякие делал, самогон по собственному рецепту, настойки. И продавал. Тем и жил. Мать злилась, его не трогала, потому что ногами–то он слаб, а вот руками… Но рядом была я. Посмотри! Нет, посмотри!

Она расстегнула платье и показала Ларисе спину. Зинкина мать умело владела ремнем…

Лариса замерла, глядя на изборождённую шрамами спину подруги. В горле встал горький ком. Она осторожно прикрыла Зину платьем, притянула к себе, обхватив руками.

— Тише, тише… Не надо. Всё позади уже.

Зина всхлипнула, уткнувшись в плечо Ларисы.

— Ты не представляешь, как я оттуда вырваться хотела. Хоть куда, лишь бы подальше. А теперь… Теперь я сама себе противна. Но если бы не Ромочка, где бы мы с тобой сейчас были? В деревне, в грязи, с вечными упрёками и сплетнями?

Лариса погладила подругу по волосам, не зная, что сказать. В голове крутились обрывки мыслей: «А я? Я тоже бежала. От свекрови, от воспоминаний, от той жизни, которая вдруг оказалась лживой…»

— Мы выживем, — наконец тихо произнесла она. — Обе выживем. И Ваньку я заберу, вот увидишь. А ты… Ты заслуживаешь счастья. Даже если сейчас так не кажется.

Зина отстранилась, вытерла слёзы, попыталась улыбнуться.

— Знаешь, а я ведь иногда думаю: может, это и есть счастье? Ну, по‑своему. Работа есть, крыша над головой, даже платье новое будет. Не всё так плохо, правда?

Лариса кивнула, хотя в душе всё ещё бушевала буря. Она вспомнила Ваньку — как он цеплялся за её юбку, когда она уезжала, как кричал: «Мама, не уходи!» Вспомнила Валентину Петровну, её злые слова, её распухшие от работы руки…

— Ладно, — Лариса встала, потянулась к полотенцу, чтобы вытереть слёзы Зины. — Давай собираться. Сегодня смена длинная, а у меня ещё план по продажам не выполнен.

Зина кивнула, шмыгнула носом и начала приводить себя в порядок. Через несколько минут обе уже стояли перед зеркалом, поправляя причёски и проверяя, всё ли в порядке с одеждой.

— Смотри, — Зина вдруг улыбнулась, указывая на своё отражение. — Мы даже похожи стали. Городские.

Лариса пригляделась. Действительно, за несколько месяцев их облик изменился: появились аккуратные причёски, более стильная одежда, лёгкий макияж. Даже походка стала другой — увереннее, твёрже.

— Да, — согласилась она. — Город нас меняет.

— И это хорошо, — уверенно сказала Зина. — Потому что старые мы уже не нужны. Ни там, ни здесь. Надо становиться новыми.

Они вышли из комнаты, закрыли дверь на ключ. Впереди ждал магазин, покупатели, рутина. Но теперь у них было кое‑что важное — понимание, что они не одни. Что, несмотря на всё, они держатся.

В тот же вечер, вернувшись домой, Лариса достала из сумки письмо, которое получила утром. Развернула его, перечитала строки, написанные детским почерком:

«Мама, я хорошо себя веду. Бабушка меня кормит. Я научился читать немного. Приезжай скорее. Люблю тебя. Ванька».

Слеза скатилась по щеке, но Лариса быстро вытерла её. Она сложила письмо, убрала в ящик стола, а потом села за швейную машинку. Завтра она сошьёт себе новое платье — из той самой ткани, что подарила Зина. Не потому, что обязана, а потому, что хочет. Потому, что имеет право.

За окном шумел город, где‑то вдали гудели машины, смеялись люди. Лариса включила лампу, взяла в руки иглу и начала шить. Каждое движение было точным, уверенным. Она знала: впереди ещё много испытаний, но теперь у неё есть силы их преодолеть.

Потому что она жива. Потому что она не одна. Потому что у неё есть цель.

И потому что, несмотря ни на что, она счастлива. По‑своему.