Третью ночь подряд видела Наталья один и тот же сон, и заканчивался он до жути явственно. Так явственно, что вспоминая его, она холодела от ужаса.

Третью ночь подряд видела Наталья один и тот же сон, и заканчивался он до жути явственно. Так явственно, что вспоминая его, она холодела от ужаса.

Она просыпалась среди ночи, потерянно ходила по дому, по привычке начинала утренние хлопоты. Но нет-нет да наваливались туманные видения сна, и Наталья, опираясь на столешницу, стояла, опустив голову, стараясь не думать, не думать об этом.

А снилась ей дочь. Будто б малая ещё совсем, будто б тонет она в реке. И так явственно тянет к ней ручки: помоги, мол, помоги. А она будто б тоже тут, под водою, но какие-то густые потоки и пласты воды никак не дают ей ухватить дочку. И воздуха не хватает, она задыхается, всплывает.

И видит: река спокойная, вода глубокая черная, ивы – по берегу. И далеко на мостках стоит сват Федор. Она кричит ему, а он не слышит, уходит и растворяется.

А вдали, на пригорке – церковь, три купола ярко сияют на солнышке, и берег странный – каменные плоские светлые глыбы на берегу, а меж ними – зелёный мох.

И тогда понимает она, что помощи ждать неоткуда, уходит опять под воду, плавает по глубинам – ищет дочь… А ее нигде нету. А она все ищет ищет…

Просыпалась Наталья в поту с гулко клокочущим сердцем, крестилась, читала молитву.

Третью ночь подряд видит Наталья один и тот же сон. А сегодня, после сна этого, коротко и больно толкнуло сердце очень сильно, словно встало оно поперек груди.

Она с каким-то испугом оглядела свою спальню, и засобиралась. Надо пробежаться по соседкам, поручить дом да хозяйство и ехать.

Дочь с семьёй и родителями мужа жила в трёх часах езды на автобусе. А это значит выделить на поездку нужно минимум пару дней.

**

Федор Егорыч был неутомим. Немолод годами, но бодр, полон ходовой силы и желания жить долго и в радости.

Конечно, любил он к вечеру опрокинуть стаканчик, но лишь для крепкого сна и бодрости души. Утром вставал он ни свет ни заря, искал себе дела. Вот и в этот день отправился он на рыбалку, прихватив с собой, уже не первый раз, восьмилетнюю внучку Настасью.

Дни стояли сентябрьские, теплые, но выехали они рано, оделись тепло. На резиновой лодочке, ещё по темени перебрались через реку Тигровку на остров.

И было Федору ещё по силу дотянуться на веслах до тех островков. А надо сказать, что многие его ровесники считали это уж за великий труд.

Внучку он любил, как не задеревенел натурою, тянулся к ней. А она – к нему.

Ася, как привычно звали ее все, кроме упрямого деда, не соглашающегося на столь явное несоответствие имени полному, рыбалки с дедом любила. Ребенком она была тихим, чуть зажатым в коллективе детском. Но друзья у нее имелись, к ней тянулись, потому что была она девочкой вдумчивой, никого не обижала, а ещё очень хорошо рисовала, умела разрисовывать удивительными картинками всякие девчачьи дневники и тетрадочки.

Колыхалась вода, серебристо стелился по ней туман, уже розово потек из-за горизонта луковый отсвет первых лучей солнца. Ася смотрела туда, где входило солнце. Надо было запомнить, чтоб завтра нарисовать.

Дед, сегодня что-то долго греб, тяжело дышал. А она слушала утреннюю свежесть просыпающейся реки, зябкий шелест ив и невнятную дедову бубню.

На острове ждал их шалаш, сооружённый летом. Дед специально привозил сюда доски, чтоб сотворить его. Ася сразу залезла внутрь, но там было ещё сыро от ночной влаги, и она начала помогать деду расставлять удочки. Дед натянул литые сапоги до паха, полез в воду, чтоб заглубить снасти.

Настасья помогала – подавала деду то одно, то другое, летая по берегу стрекозой.

На ней была надета старая куртка бабушки, резиновые сапожки. Бабушка заставила надеть платок, но было тепло, платок уже съехал, болтался на шее.

Дед, натягивая морщинистую шею, закидывал леску, устанавливал удилища. Они поймали несколько рыбин, Ася радовалась улову, смотрела на беспокоящихся в сети пленниц. А когда солнце пригрело землю, когда уже сняли они куртки, когда стащила Аська сапоги и начала бродить с любопытством по кромке прохладной уже воды, дед приказал доставать трапезу.

Они пили чай из термоса, ели хлеб с салом и бабушкины булки. Дед говорил о рыбах, о речке, вспоминал былое, вздыхал и потирал грудь.

А на душе Аси было спокойно….И когда загудели трели птиц и жужжание медуниц, ее сморил сон. Она улеглась на голубом плотно-тканом покрывале на солнышке и крепко уснула.

Сколько она проспала – не помнила. Проснулась оттого, что солнце нагрело щеку до горяча. Она завозилась на коленках, решила переползти в шалаш, спрятаться от солнца и спать дальше.

Уже из шалаша глянула она в сторону реки и деда не увидела. Она лежала, щурясь, глядя в щель, ожидая, что дед вот-вот появится в зоне видимости, но его не было долго.

Тогда Ася вылезла, пошла к берегу. И тут же увидела деда. Он как-то неряшливо лежал на боку, рука отброшена за спину, ноги его были в камышах, в воде.

Ася начала его тормошить, будить, звать. Но странно – от деда не пахло куревом и костровой горечью, как обычно. Он совсем ничем не пах, был какой-то стылый и чужой.

И тут пришло осознание, и Ася отскочила всторону.

Дедушка! Неужели дед умер?

Она опять бросилась к нему, толкала, открывала глаза пальцами, а отчаявшись разбудить, разревелась. Наревевшись до дурноты, сопя носом, она начала стаскивать лодку в воду.

Ещё раз подбежала к деду – показалось шевелился, но, почуяв запах тлена, испугавшись его, столкнула резиновую лодку в воду, намочив ноги, забралась в нее.

Казалось, догребет до берега быстро. Но весла месили воду, как кофейную гущу, сноровки у нее было мало, от припекающего солнца и навалившегося отчаяния она очень быстро утомилась и сдалась крутой водяной силе.

А сила северной реки была велика – она стремилась к более сильной водяной ветке, а уж та ветка – стремилась к морю. Девочку повлекло, потянуло из этой протоки на речную крутую стрежь, стремительно несущуюся вдаль.

Ася опускала весла в воду, пыталась бороться, заболели ладошки, она аккуратно убрала весла и просто смотрела на берега. Но берега были покрыты лесом, большими камнями, и не было рядом ни людей, ни домов.

Река все несла и несла, унося девочку все дальше и дальше от родного дома.

***

Наталья приехала к дочке уж после обеда. Дома – только сватья Ольга и маленький внук Сашенька, хоть и субботний день. Начала Ольга хлопотать, нужно покормить неожиданно приехавшую мать невестки. Наталью потянул Саша, демонстрировал свои игрушки.

А ей было как-то не очень хорошо, страх сидел в груди, не отпускал. С подоконника душно пахло геранью как-то печально и сладко. Герани у сватьи стояли по широкому подоконнику в разномастных горшках в два ряда, оттого подоконник горел багровым огнем.

– Так когда они вернутся-то?

Дети уехали на рынок, сватья сообщила ей.

– Да бес их знает. Кажную субботу мотаются, все что-то берут, деньги тратят. Чего их не тратить -то, коли есть? Ну, да пусть. Молодые ж, хочется. А Федор-то с Асей уж к вечеру будут.

– Что? – Наталья поначалу решила, что Ася с матерью и отцом, – Аська не с ними что ли?

– Не-ет, – Ольга отерла руки о вытертый фартук, – В прошлую субботу брали. Туфли красивые купили ей на школу, да ещё там… Чего же еще-то? – вспоминала сватья.

– Оль, а далеко ль они рыбачат? – сердце сжалось в комок.

– На лодке на остров чалят. Ругаюся, говорю, зачем девчонку -то берешь? Да разе его переупрямишь. Да и Ася – в охотку.

Но Наталья уже не слушала. Опять навалился на грудь камень, не давал дышать.

– Наташ, чего это ты? Чего?

– Да не знаю. Сумка вон… Навалила, видать поднатаскалась.

– Сейчас, сейчас. Сердечные вот выпей, только купила капли-то.

Ольга накапала из пузырька, Сашенька заполз на колени, вроде поотпустило. Они говорили о том о сем, а потом вышли во двор, ходили по хозяйству и гуляли с Сашей до приезда Кати и Бориса.

– Мама! Чего это ты? – удивилась Катерина, мать увидеть не ожидала.

– Соскучилась. Да и закрутки вон привезти нужно было.

– А дом на ком?

– Так Нюре поручила, присмотрит до завтра. Побуду у вас.

Сказала и удивилась сама тому, что явственно почуяла – не уедет. Прям, услышала, как ворчит Нюра, потому что не вернулась она по-обещанному, задержалась прилично.

Странно это. Наталья никому не говорила, но бывало частенько, что кружилась ее голова, и она чувствовала одновременно прошлое, настоящее и будущее, словно точно наперед знала, что будет в дне завтрашнем.

Витя, муж покойный, знал эту ее особенность, приметил. Долго сам себе не верил, а потом махнул рукой.

– Так и знал, что на ведьме женат.

А как не верить, коль рогом упиралась жена перед покосом, идти отговаривала, сама отказывалась, утверждая, что будет дождь. Тогда шел он сам, ругая жену за лень и упрямство ослиное, а через полчаса возвращался – мокрый от хлынувшего непонятно откуда взявшегося ливня.

Она ничего не говорила, молча наливала чай.

– Откуда знала-то? – смотрел изподлобья.

– Так пахло дождем. Неуж не чуял?

Он не чуял. И никто не чуял. Одна она только всё чуяла. Сколько раз психовал сын Колька, когда не отпускала она его то туда, то сюда. А там и правда случались казусы и даже беды. И когда из военкомата пришел, объявил отцу, что зовут поступать в Москву, в суворовское, Витя смеялся:

– Куда? Рехнулись они там что ли? Там одни генеральские сынки учатся. Только деньги промотаешь! Вот увидишь, не отпустит мать.

А она вечером выслушала спокойно, кивнула.

– Штаны надо новые, коротки больно брюки-то.

– Ты чего, мать!? Отпускаешь что ли? Не поступит он. Это ж… Это Москва! Суворовское! Думаешь ли башкой-то?

– Поступит, – сказала твердо и глянула так, что он притих.

И поступил Николай. Двое из района поступили.

Вот и сейчас смотрела она на своих близких, жизнерадостную, раскладывающую обновки и мелочи дочку, деятельного зятя и понимала наперед, что скоро все это растает, а останется только какое-то горе. И это горе копилось уже в углах светлого дома, затеняя, затягивая его.

Она прилегла, лежала, и лёжа играла с Сашенькой.

– Мам, ты чего-то грустная. Плохо себя чувствуешь? – глянула на нее Катя.

– Нет-нет, с дороги это просто. Ночь почти не спала. Кать, а отец-то во сколько с Асей вернутся, не знаешь?

– Ну, до темноты, обычно. А что?

– Да ничего. Соскучилась по ней, – попыталась улыбнуться Наталья.

Но волнение матери дочь подметила. Разговоры отца о материнской интуиции она помнила, частенько хвасталась девчонкам материнскими способностями. Но ведь это всё девчоночьи глупости. Она стряхнула думы, и занялась своими делами.

И лишь, когда начало смеркаться, заволновалась.

Пошли с Борисом они на берег, вглядывались в острова. Да разве разглядишь что? По крайней мере – лодки видно не было. А сумерки надвигались. Тогда побежал Боря к Михаилу Мясоедову, чтоб на машине поехать на местную речную базу, попросить помощи.

И дело закрутилось.

Наталья не находила себе места. Она ходила по дому, то подходила к окну, то возвращалась к столу, то снова шла к двери. В голове стучало одно: «Ася… Ася…»

Сватья Ольга, видя её состояние, пыталась успокоить:

— Да не переживай ты так, Наташ. Фёдор — мужик крепкий, знает реку как свои пять пальцев. Да и Аська — девочка смышлёная, не пропадут.

Но Наталья лишь молча качала головой. Она знала. Знала так же точно, как знала о дожде перед покосом, как знала, что сын поступит в суворовское. Что‑то случилось. Что‑то непоправимое.

В комнату вбежала Катя, бледная, с дрожащими губами:

— Мам, Боря с Михаилом на речную базу поехали. Говорят, надо спасателей вызывать. Лодки нигде не видно…

Наталья резко выпрямилась. В глазах её вспыхнул не страх — решимость.

— Я пойду на реку.

— Куда?! — вскрикнула Катя. — Там уже ищут!

— Я должна.

Она вышла из дома, не взяв ни платка, ни куртки. Холодный вечерний воздух обжёг лицо, но она не чувствовала. Ноги сами несли её к берегу, туда, где тёмная вода тихо шелестела о камни.

На пристани уже толпились люди. Кто‑то держал фонарь, кто‑то кричал в рацию. Боря, увидев Наталью, подбежал:

— Тёть Наташ, мы уже связались со спасателями. Вертолёт выслали, лодки готовят…

Она не ответила. Взгляд её скользил по воде, по тёмным силуэтам островов, по неровной линии берега. И вдруг — увидела.

Не глазами. Внутренним зрением.

Ася. Маленькая, холодная, дрожащая. Сидит в лодке, обняв колени, смотрит в одну точку. А рядом — он. Неподвижный, серый, словно выцветший.

— Она там, — прошептала Наталья. — На третьем острове, у старых камней.

— Откуда вы знаете? — удивился один из спасателей.

— Знаю. Ведите.

Лодка рванула вперёд, рассекая чёрную воду. Наталья сидела неподвижно, только пальцы сжимались и разжимались. Только бы успеть. Только бы…

Когда они причалили к каменистому берегу, Ася действительно была там. Увидела мать — и разрыдалась.

— Бабушка! Дедушка… он…

Наталья бросилась к ней, прижала к себе, ощущая, как дрожит маленькое тельце. Потом медленно повернулась.

Фёдор лежал на камнях. Лицо спокойное, будто уснул.

— Он не дышит, — всхлипнула Ася. — Я пыталась разбудить, но…

Наталья опустилась на колени, провела рукой по его лбу. Всё кончено.

— Мама, что теперь? — прошептала Катя, подбегая.

Наталья подняла глаза. В них больше не было страха. Только тихая, горькая уверенность.

— Теперь надо похоронить. А Асю — отогреть, накормить, успокоить.

И, глядя на дрожащую внучку, добавила тихо:

— Всё будет хорошо.

Хотя знала — не всё. Но то, что можно спасти, она спасёт.

Эпилог

Через неделю на кладбище у трёх берёз стоял свежий крест. А рядом — маленькая фигурка в чёрном платке. Ася держала Наталью за руку и время от времени всхлипывала.

— Бабушка, а дедушка теперь видит нас?

Наталья погладила её по голове.

— Видит. И улыбается.

А где‑то далеко, за рекой, на пригорке, сияли три купола церкви. И берег был усыпан светлыми камнями, меж которых пробивался зелёный мох.

Как в том сне.

Только теперь Наталья знала: это не предупреждение. Это — прощание.