Вере позвонили из дома престарелых:
— Ваша мать Валентина Егоровна умерла, похороны завтра в двенадцать часов…
Бросив телефон на стол, Вера уселась на диван, слез не было, она равнодушно приняла это известие. Умерла ее мать, но она никогда ее не называла мамой, мало того, она и видела ее всего два раза в своей жизни. Первый раз, когда умерла бабушка, а второй, когда соседи из деревни сообщили ей, что мать забрали в дом престарелых и сообщили адрес.
Вера все-таки приехала в интернат, увидела мать, почти и не общались, посмотрели друг на друга и все. Она оставила свой номер телефона в администрации этого заведения.
— Если что-то случится с вашей матерью, — сказала ей замдиректора интерната, — ну прямо скажу, если умрет, то сообщим вам.
Вот и сообщили. Вера, конечно, поедет на похороны, хоть и не общались они, но проводить в последний путь надо. Никто прямо в лицо Вере не говорил, что она не общается с матерью. Может и осуждали ее за то, что позволила жить матери в доме престарелых.
— С одной стороны они и правы, если осуждают, ведь мать есть мать, хоть какой она не была, — думала Вера, — и родителей не выбирают. Наверное, я должна была за ней ухаживать, хоть она меня и не растила. Но все же никому не закроешь рот, и не надо бы делать поспешных выводов, не зная, почему я так поступила.
Вера знала одно, мать ее никогда не любила. И возможно раны, которые Вере нанесли в детстве, были так глубоки, что она не смогла простить и принять свою мать.
В молодости Валя была легкомысленной девушкой и доступной. Она не особо копалась в парнях, не отказывалась прогуляться с ними, куда они приглашали. С Витькой, который приехал к ним в деревню в командировку она встречалась две недели, и потом он уехал, даже не сообщив свой адрес.
Через некоторое время Валя поняла, что беременна, матери боялась говорить, а когда срок был большим и мать увидела ее живот, который она тщательно прятала, пришлось рожать.
— Кто хоть отец твоего ребенка, — допытывалась мать, но та молчала, а мать сделала вывод, что непутевая дочь и сама не знает.
Когда Валя родила дочку Веру, через три дня оставила ребенка бабушке с дедом и уехала в город.
— Не нужна она мне, — сообщила матери Валя, — хотите сами воспитывайте, а не хотите, сдайте в детдом, – с этими словами и уехала.
С тех пор в деревне не появлялась. Бабушка с дедом внучку решили сами воспитывать. Причем настоял дед Егор.
— Вырастим, надеюсь не помрем, пока вырастет Верка, — резко сказал дед жене, знал, что та зловредная и с тяжелым характером.
Бабка Анна одарила его таким взглядом, но дед Егор привык за столько лет жизни, и не обращал внимания не жену, думал:
— Пусть бесится, перебесится, и все встанет на свои места уж я-то ее знаю.
Вере жилось не сладко, бабушка постоянно ворчала, со злости могла такого наговорить. Когда Вере было тринадцать лет, бабка опять за что-то ее ругала и выдала:
— Надо было тебя лишить жизни сразу же, как только ты родилась. Ты, наверное, будешь такая же, как и твоя беспутная мать. Зачем только я согласилась тебя воспитывать, — Вере стало обидно, она много неприятного слышала от бабушки, но такое впервые, поэтому и расплакалась.
Дед Егор не слышал эти слова, но Вера думала, что он бы заступился. И в общем-то дед Егор относился к ней намного лучше, чем бабушка. Вера платила ему тем же, старалась помочь ему, даже ходила вместе с ним пасти деревенское стадо. Правда там был один здоровый бык, и она боялась его, но дед говорил:
— Верка, ты просто держись от него подальше. Когда его не злить, он не набросится, — но она все равно боялась его.
Училась Вера в деревенской школе нормально, ни плохо и ни хорошо, ходила в середняках. Никогда бабушка с дедом у нее не проверяли уроки и даже не интересовались, сделала ли она их или нет. Им было абсолютно все равно. Ходит в школу и ладно.
Новые вещи покупали редко, если только совсем прохудится обувь или станет мала. Платья и кофты бабушка Анна штопала. Если Вера просила купить новое платье, бабушка отвечала:
— Походишь еще в этом, не невеста…
Вера промолчала, только крепче сжала зубы. Она давно поняла: от бабушки Анны не дождешься ласкового слова. Дед Егор, хоть и был добрее, но перечить жене не решался — слишком уж та была ярая на язык. Вера росла замкнутой, привыкла полагаться только на себя.
Кое-как окончив восемь классов, она уехала в райцентр, поступила в училище на бухгалтера. Дед Егор тогда скинул ей немного денег на первое время — тайком от бабки, сунул в ладонь мятые купюры и сказал:
— Держись, Верка. Ты у нас крепкая, не пропадёшь.
Бабка Анна и не вспомнила о ней. А через два года дед Егор умер — сердце отказало прямо в поле. Вера приехала на похороны, бабка посмотрела на неё волком, даже не поздоровалась. Больше Вера в ту деревню не возвращалась.
Училище она закончила, устроилась на работу, вышла замуж. Муж попался тихий и спокойный, детей не случилось, и Вера особенно не горевала — боялась повторения той жизни, где ребёнка встречают злобой и равнодушием.
О матери она почти не вспоминала. Лишь изредка, когда в новостях показывали брошенных детей, в груди что-то кололо, но Вера быстро гасила это чувство. Какое ей дело до чужой матери? Валентина Егоровна сама выбрала свою дорогу.
Когда умерла бабка Анна, соседи через сельсовет нашли Веру. Она приехала только чтобы оформить дом и продать его. В деревне тогда и сказали, что Валентина Егоровна — её мать — живёт в доме престарелых в соседнем районе. «Совсем плоха стала, ноги не ходят, память отшибло», — вздыхали старухи. Вера взяла адрес и на другой же день поехала.
Мать она увидела в кресле у окна. Маленькая, сморщенная, с пустыми глазами. Валентина Егоровна не узнала её. Посмотрела, как на чужую, и отвернулась к стеклу. Вера постояла минуту, потом развернулась и пошла к администратору оставить номер. «На всякий случай», — сказала она сухо.
И вот случай настал.
На следующий день Вера оделась в строгое чёрное платье, хотя трауром это назвать было трудно. Скорее данью приличиям. Муж вызвался поехать с ней, но Вера отказалась:
— Я одна. Так надо.
В доме престарелых её уже ждали. Гроб с телом стоял в небольшой комнате — дешёвый, сосновый, без украшений. Валентина Егоровна лежала с восковым лицом, и Вера с удивлением заметила, что в смерти мать выглядит даже спокойнее, чем при жизни. Никто, кроме Веры, на похороны не пришёл. Завтрак скупо пробормотал что-то о грехах земных, две санитарки перекрестились у порога — и всё.
Когда гроб опускали в промёрзшую землю, Вера вдруг вспомнила себя маленькой. Как она плакала по ночам, прижимаясь к тёплому боку деда Егора. Как ждала, что однажды мать вернётся, обнимет, скажет: «Прости, доченька, я здесь». Но мать не вернулась. И вот теперь её тело лежало в сырой земле, а Вера стояла над могилой и чувствовала — пустота. Не обида, не боль, даже не облегчение. Просто пустота, как в заброшенном доме, где давно выбили окна.
Она не заплакала. Комок в горле не появился. Вера бросила на гроб три горсти земли, поправила косынку и пошла к выходу с кладбища.
— Спасибо, что приехали, — сказала ей замдиректора интерната, та самая, что предупреждала о звонке. — Вы, наверное, единственный близкий человек у неё был.
— Не был, — тихо ответила Вера. — Я вообще ей никто не был. И она мне.
Замдиректора вздохнула, но спорить не стала. Вера села в свою старенькую машину, завела мотор и долго сидела, глядя на заснеженное поле за оградой. Потом достала телефон, удалила контакт «Интернат» и нажала «ОК».
Домой она вернулась к вечеру. Муж молча поставил перед ней чай. Вера отпила глоток и сказала:
— Всё. Закрыли тему.
Больше она никогда не говорила о матери. И только иногда, засыпая, вспоминала не её, а деда Егора — как он гладил её по голове шершавой ладонью и шептал: «Ничего, Верка, ты у меня сильная. Всё перемелется».
Вера сильной и выросла. Может, слишком сильной. Но другой она быть не умела.
И никто уже не мог её осудить — ни соседи, ни родня, ни случайные прохожие. Потому что судить имеет право только тот, кто выжил в такой же пустыне и не очерствел сердцем. А таких, как Вера, вокруг было куда больше, чем принято думать.
Она выключила свет и долго смотрела в потолок. Где-то там, на другом конце города, догорали поминальные свечи. Но Вера не молилась. Она просто знала: сегодня она в последний раз проводила чужого человека. И завтра начнётся новая жизнь — без прошлого, которое никогда не было её настоящим.
