Подруга три раза спросила, почему я не ем торт. На четвёртый я ответила. Она плакала всю ночь…

Подруга три раза спросила, почему я не ем торт. На четвёртый я ответила. Она плакала всю ночь…

Торт стоял посередине стола. Большой, круглый, с кремовыми розочками и надписью «С днём рождения!». Заказывали в кондитерской на Профсоюзной, за две двести. Шоколадный бисквит, сливочный крем, прослойка — вишня с коньяком.

Я знала состав, потому что Лена рассказала. Подробно. Дважды. Сначала когда приглашала, потом — когда встречала на пороге. «Ты представляешь, там вишня с коньяком, настоящим, не ароматизатором! И крем — из тридцатипроцентных сливок, не из растительных!»
Лена — моя подруга. Тридцать лет дружбы. Школа, институт, свадьбы, мой развод, крестины детей, похороны родителей. Тридцать лет — это не дружба, это уже родство. Почти.

И вот я сидела за её столом. Вокруг — человек десять. Муж Лены, Андрей. Их сын Егор. Её сестра Вика с бойфрендом. Коллеги с работы — три девушки. Ленин дядя Валерий Палыч, пожилой, глуховатый, но с ним всегда весело — он шутит так, что все держались за животы. И я, Наташа, тридцать семь лет, разведена. Сын Кирюша — семь лет, остался с мамой.

Торт разрезали. Лена раскладывала по тарелкам, каждому по куску. Мне положила самый красивый. С розочкой.
— Наташ, это тебе. Специально с розочкой.
Я посмотрела на тарелку. На крем. На бисквит, тёмный, влажный, пахнущий шоколадом и коньяком.
— Лен, спасибо. Я чай попью, ладно?
— А торт?
— Я не буду, Лен. Спасибо.
Первая реакция — удивление. Лена подняла брови. Нож завис над следующим куском.
— Не будешь? Наташ, он обалденный. Попробуй хотя бы.
— Не, правда. Не хочу. Но он красивый.
— Ну ладно…

Она продолжила раскладывать. Разговоры вернулись. Валерий Палыч рассказывал про рыбалку, коллеги обсуждали начальника, Андрей открывал вторую бутылку вина. Шум, смех, звяканье вилок о тарелки. Нормальный день рождения. Нормальный вечер.
Прошло минут двадцать.

— Наташ, — Лена подсела ко мне. В руках — моя тарелка с нетронутым куском. — Ты так и не попробовала?
— Лен, я не хочу. Правда. Спасибо.
— Но почему? Ты же любишь шоколадный.
— Я просто не хочу сейчас. Чай вкусный.
Чай и правда был вкусный. «Ахмад» с бергамотом, горячий. Я держала чашку двумя руками. Не потому что холодно. А потому что руки нужно было чем-то занять.
Лена посмотрела на меня. Внимательно. Как рентгеном.
— Ты на диете, что ли?
— Нет, Лен. Просто не хочу.
— Наташ. Ну скажи честно. Ты на диете?……

— Наташ. Ну скажи честно. Ты на диете?..

Я отставила чашку. Бергамот давно выдохся, чай стал горьким, как полынь.

— Нет, Лен, я не на диете.

— А что тогда? — она нахмурилась, и я вдруг поняла, что она боится. Боится моего ответа, потому что тридцать лет дружбы — это когда знаешь все интонации. И эта, последняя, самая тихая, — она всегда была предвестником плохого.

— У меня рак, Лена. Поджелудочная. Четвертая стадия. Сладкое, жирное — мне нельзя. Да и не хочется. Химия убила вкусовые рецепторы. Врачи сказали — месяца три. Это было два с половиной назад. Так что, может, уже меньше.

Я сказала это так же спокойно, как до этого говорила «чай вкусный». Потому что если три месяца повторяешь про себя диагноз, он перестает быть страшным. Он становится просто фактом. Как то, что сегодня вторник. Или что на торте — кремовые розочки.

Лена не заплакала сразу. Она замерла. Нож, которым она резала торт, так и остался в руке. Андрей что-то спросил у неё, она не ответила. Потом медленно положила нож на стол, встала, обошла стул и вышла из кухни. В спальню. Я слышала, как щелкнул замок.

Гости затихли. Валерий Палыч надел слуховой аппарат, хотя обычно не надевал. Я сидела и смотрела на свой кусок. Крем таял. Вишня сочилась темным соком.

Через минуту из-за двери донеслось — сначала приглушенно, потом все громче. Она плакала. Не так, как плачут на похоронах или в мелодрамах. А так, как плачут, когда рушится что-то, что считал вечным. Она плакала всю ночь. Я ушла в час, а Андрей потом звонил — сказал, уснула только под утро, в мокрой подушке.

Я не стала ей звонить сама. Что я могла сказать? «Не плачь»? Глупо. «Всё будет хорошо»? Не будет. Я просто взяла на следующий день тот самый кусок торта — она оставила его на столе, накрыла салфеткой — и съела. По кусочку, маленькими, через силу, потому что сладкое теперь вызывало тошноту.

Но это был её торт. И я хотела, чтобы она знала: я хотя бы попробовала. Ради неё.

Она узнала об этом только через месяц, когда пришла навестить меня в больницу. И снова заплакала. Но это уже совсем другая история.