Отец прожил с нами 15 лет, а с новой семьёй — 30. Когда он состарился, приёмная дочь отправила его к нам. Все три дочери ему отказали…

Отец прожил с нами 15 лет, а с новой семьёй — 30. Когда он состарился, приёмная дочь отправила его к нам. Все три дочери ему отказали…

Мама с отцом прожили пятнадцать лет. Я — старшая, потом Люда, потом Танька. Мне было двенадцать, когда он ушёл к другой женщине. Ирина, коллега с работы, с дочкой от первого брака.

Собрал чемодан в субботу утром. Мама стояла в коридоре, держась за стену. Мы трое сидели на диване и слушали: «Прости, Лена. Так будет лучше для всех.»

Для всех. Для кого — для всех?
Мама сползла по стене на пол, руки были как плети. Мне было двенадцать, и я не знала, как поднять маму с пола. Подняла. Отвела на кухню, налила чай.

Танька сидела тихо, прижав к себе зайца (ей было . После этого дня она два года не плакала. Вообще. Психолог в школе говорил: эмоциональная блокада.
Отец платил алименты. Ровно столько, сколько присудили, — ни копейкой больше. Чётко до последнего месяца, пока Таньке не исполнилось восемнадцать. Последний перевод — и всё. Как кредит закрыл. Закрыл и забыл.
Ни звонков, ни открыток, ни подарков. Ни разу не приехал. Не пришёл ни на один выпускной, не видел ни одного аттестата.
Я звонила ему первые два года — каждую неделю. Трубку брала Ирина: «Папа занят.» «Папа перезвонит.» Не перезванивал. Потом я перестала.
Мама никогда про него плохо не говорила. «У папы другая жизнь, доченьки.» Без злости. Просто факт.
Со второй женой он прожил тридцать лет. Ровно вдвое больше, чем с мамой. Своих общих детей у них не было. Но он вырастил Иринину дочку Олесю как родную — удочерил, дал фамилию, оплатил институт. Репетиторы, кружки, свадьба, помощь с квартирой. Потом Олесины дети — внуки. Дача, велосипеды, зоопарк. Настоящий, присутствующий дедушка. Для чужого ребёнка. Тянул и дочь и внуков, не жалея ни денег, ни времени.

А для трёх родных дочерей — алименты по суду и тишина.
Мне на свадьбу не подарил ничего. Даже не пришёл. Когда мы с сёстрами собирали деньги маме на лечение — он покупал Олесе машину. Когда мама умирала от рака — Танька уволилась и полгода ухаживала за ней. Мы с Людой прилетали из разных городов.
На мамины похороны он не приехал. Узнал, сказал: «Жаль. Лена была хорошая женщина.» И не приехал.
В марте позвонила Люда:
— Вер, отец объявился…
Олеся отказалась ухаживать за двумя стариками. Ирина — лежачая, её Олеся забрала к себе. Мать — забрала. А отца — нет. Сказала: «У тебя три родные дочери. Вот пусть они и ухаживают.»
Приёмная дочь. Которую он удочерил, вырастил, выучил, которой квартиру помог купить, внуков нянчил. Тридцать лет была дочерью. А когда состарился — «ты мне не родной, у тебя есть родные».
Он позвонил мне сам. Голос — старый, чужой:
— Вера, это папа. Я уже совсем старый. Давление, диабет, больные ноги. Мне нужно, чтобы кто-то… Я готов приехать куда угодно. Хоть к тебе в Хабаровск.
Хоть к тебе… в Хабаровск. К дочери, которую не видел тридцать лет.
— А Олеся? Ты её вырастил. Удочерил. Тридцать лет она была твоей дочерью.
— Олеся сказала — двоих не потянет. Мать забрала, а меня…
— А тебя — к нам. К тем, про кого тридцать лет не вспоминал.
— Вера, ты — моя дочь. Родная.
Родная! Вспомнил слово. Тридцать лет Олеся была дочерью — без уточнений. А теперь, когда она отказала, — вдруг понадобилось слово «родная».
— Я была твоей дочерью тридцать лет назад. Когда звонила каждую неделю, а Ирина отвечала: «Папа занят.» Когда мама работала на двух работах, чтобы прокормить нас. Когда ты покупал Олесе машину, а мы на автобусе ездили. Ты выбрал другую семью. А теперь, когда они отказались — вспомнил нас.
— Вера, пожалуйста…
— Нет.
Люда сказала: «Нет.»
Танька сказала: «Нет.»
Три дочери. Три отказа. Он звонил ещё — Люда не брала трубку. Танька заблокировала номер.
Тётя Нина, мамина подруга, позвонила:……

— Вер, ты меня слышишь? — голос тёти Нины дрожал. — Он в больнице лежит. Один. Ирину Олеся к себе забрала, а его даже проведать некому. Врачи говорят, инсульт был лёгкий, но ноги совсем не ходят. Социальный работник приходит раз в неделю. Квартира — убитая, сам не ест почти. Я зашла на днях — он меня за маму вашу принял. «Леночка, — говорит, — прости меня, дурака». Я не стала его разубеждать. Пусть хоть так прощения попросит.

Я молчала. Тётя Нина вздохнула в трубку:

— Я не зову вас ничего делать. Просто подумала — вы должны знать. Он неделю назад упал, пролежал на полу сутки. Соседка вызвала скорую. Олеся не приехала. Сказала по телефону: «Он мне никто, я свою маму забрала».

— Спасибо, тёть Нина, что сказали.

Я положила трубку. Посидела на кухне, глядя в окно на хабаровские сопки в тумане. Потом открыла чат с сёстрами.

«Люда, Таня. Тётя Нина звонила. Отец в больнице. Олеся его бросила. Лежал на полу сутки.»

Люда ответила через минуту: «Я знаю. Мне уже звонили. Я не поеду.»

Танька написала через час: «Вспомнила, как я в шесть лет ждала его в окно. Как мама ползала по полу, когда он ушёл. Как мы собирали копейки на её химию. А он в это время водил Олесю в Диснейленд. Простите, не могу.»

Я набрала сообщение, долго смотрела на курсор. Убрала телефон в карман.

Через три дня мне позвонил незнакомый номер. Медсестра из больницы:

— Вы дочь Виктора Петровича? У него никого нет. Он всё время спрашивает Веру, Люду и Таню. Плачет. Документы нужно забрать, его выписывают в пансионат. Скажите, вы приедете?

Я закрыла глаза. Представила папу — того, из детства, который подбрасывал меня до потолка на даче у бабушки. Тот папа умер, когда я перестала звонить, а он не перезвонил. Или даже раньше — когда он собрал чемодан в субботу утром.

— Нет, — сказала я. — Не приеду. Передайте ему: Вера сказала, что простила. Но приехать не может. У неё свои дочери, работа и жизнь, которую он не выбирал.

Медсестра помолчала. Потом тихо спросила:

— А Люда и Таня?

— Тоже простили. И тоже не приедут.

Я положила трубку. Достала старый альбом с фотографиями — там была одна-единственная, где мы все пятеро: мама, папа, я, Люда, Танька на руках. На обороте маминым почерком: «1988. Счастье». Тогда ещё никто не знал, что это счастье кончится через четыре года.

Я перевернула фото и написала шариковой ручкой: «Простили. Но не забыли. И не вернулись».

Убрала альбом в шкаф. Заварила чай. Позвонила Люде:

— Ты как?

— Нормально, — сказала она. — А ты?

— Тоже.

Мы помолчали. За окном шёл хабаровский снег. Где-то там, за тысячи километров, старый человек ждал дочерей, которые когда-то ждали его. Тридцать лет — срок достаточный, чтобы построить мост или чтобы сжечь все мосты. Он выбрал второе.

А тётя Нина потом звонила ещё раз. Сказала, что отца перевезли в дом престарелых под Саратовом. Олеся продала квартиру, даже не спросив его. Сказала: «Всё равно он уже не жилец». Я не удивилась. Я просто положила трубку и пошла проведать своих дочерей — они ждали меня с пирогом.

Иногда я думаю: чему он нас научил? Наверное, тому, что любовь — это глагол, а не существительное. Что родство не в крови и не в бумаге об удочерении. А в том, кто просыпается ночью к больному ребёнку, кто приходит на линейку первого сентября, кто не закрывает кредит алиментами, когда тебе восемнадцать.

Он научил нас тому, что выбирать можно. Но за выбор придётся отвечать. Даже через тридцать лет. Даже когда ноги не ходят.

Вот и всё. Мы — три дочери — выросли. И мы выбрали себя. Как когда-то выбрал он.