Мы с женой отдыхали у тещи. Но ночью она пришла ко мне…
Всё началось в тот вечер, когда я, Сергей, вернулся домой в нашу двушку на окраине Алматы, где мы жили с женой Олесей и её мамой Мариной Николаевной. Три года брака — тот самый срок, когда кажется, что в спальне уже всё перепробовано: от романтических свечей до спонтанных экспериментов после бутылки вина из соседнего ларька. Но в тот вечер Олеся, моя Олеся, с её хитрой улыбкой и ямочками на щеках, предложила нечто, от чего я чуть не уронил пакет с продуктами.
Она стояла у плиты, помешивая плов, и вдруг сказала:
— Серёж, а давай я тебя свяжу и глаза завяжу.
Я прищурился, скидывая кроссовки и бросая куртку на диван.
— Ну, будет прикольно. Не ломай кайф, соглашайся, — подмигнула она.
В её голосе звучала загадка, будто это не просто игра. Я пожал плечами: Олеся всегда умела заводить меня с пол-оборота. Да и после рабочего дня в офисе хотелось чего-то, что выбьет из рутины.
В спальне ещё висели обои с ромашками, наклеенные сразу после свадьбы. Олеся ловко привязала мои руки к спинке кровати старым кожаным ремнём, а на глаза нацепила шёлковую косынку — свадебный подарок её мамы, пахнущий лавандой.
— А рот я тебе заклею, — хихикнула она. — А то Марина Николаевна опять будет ныть, что мы орём.
Да, мы жили с тёщей.
Марине Николаевне сорок, но выглядит она так, что мужики оборачиваются, а продавцы делают скидки. Высокая, с точёной фигурой и уверенным взглядом. Иногда мне казалось, что они с Олесей как сёстры, только тёща будто знала какой-то секрет, до которого моя жена ещё не дошла.
Жить с ней было непросто: то ворчала из-за сериалов, то намекала, что пора съезжать, то оставляла записки про мусор. Но в целом ладили — особенно благодаря её фирменным чебурекам.
Олеся вышла, хлопнув дверью. Я услышал шаги по скрипучему паркету — и сразу понял: что-то не так. Ритм другой, дыхание глубже. Часы тикали, показывая два ночи. В хрущёвке кроме нас троих никого быть не могло.
Руки связаны, глаза закрыты, а она тихо постанывала, будто нарочно скрывая голос. «Хитро придумано», — подумал я. Но они не учли одного.
Запах. Не Олесин — лёгкий и цветочный, а терпкий, с нотками сандала. Такие духи я сам подарил тёще, купив их в дьюти-фри по дороге из Турции.
Сердце заколотилось. Марина Николаевна? Или я схожу с ума? Я решил не подавать виду. Если это Олеся — она хочет меня подловить. Если тёща — это уже совсем другая история.
Прошло минут двадцать. Я не выдержал, открыл глаза и увидел
Я лежал и смотрел, не веря своим глазам. Надо мной, склонившись с хитрой улыбкой, стояла… Олеся. Та самая Олеся с ямочками на щеках, только сейчас её глаза сияли каким-то дьявольским огоньком.
— Ну что, попался? — прошептала она и сорвала с себя парик цвета спелой пшеницы — точь-в-точь как у её матери. — А говорил, что на дурачка не куплюсь.
Оказывается, это был хитрый план. Два дня назад Олеся нашла в моём телефоне переписку с приятелем, где я в шутку написал: «У тёщи фигурка огонь, и готовит лучше, чем наша». Жена пришла в ярость, но виду не подала. Вместо скандала она устроила тест на верность — с завязыванием глаз, сменой духов и изменением походки.
— Хотела проверить, какой из тебя Штирлиц, — усмехнулась она, развязывая ремень. — Ты, главное, задергался как жеребец, когда запах учуял. Уже хотела входить с бронепоездом?
Я выдохнул — так, что пыль с люстры посыпалась.
— А если бы я вскрикнул «Марина Николаевна, вы ли это?» — спросил я, потирая затёкшие запястья.
— Тогда спал бы на балконе до Нового года, — засмеялась Олеся и чмокнула меня в нос. — Но ты молодец. Сдержался. Прошёл краш-тест.
В дверь постучали. На пороге стояла настоящая Марина Николаевна — в розовом халате и с чебуреком в руке.
— Орлы, — укоризненно покачала она головой. — Я из-за вас третий час не сплю. Олеся, дочь, парик убери, у меня утром глаза лопнули: смотрю — двойник ходит. Серёжа, держи, — она протянула мне чебурек. — За нервы.
Я лежал на развороченной постели, жевал горячий чебурек и думал: «Три года брака, тёща под боком, жена устраивает спецоперации — а мне почему-то совсем не страшно. Даже весело».
За стеной заиграла радиоточка. Олесия задула свечи. Марина Николаевна, шлёпая тапками, ушла к себе, бросив на прощание:
— Завтра чебуреки с мясом. И радио выключите, а то у меня голова болит от вашей любви.
Мы с женой переглянулись. Она показала язык. Я — тоже. И в тот самый момент я понял: вот оно, семейное счастье. Шумное, нелепое, с чебуреками и ночными спектаклями. И менять его на что-то другое мне не хотелось совершенно.
— Спокойной ночи, Штирлиц, — прошептала Олеся, забираясь под одеяло.
— Спокойной ночи, каскадёр, — ответил я, обнимая её. И закрыл глаза — уже без косынки, но всё ещё улыбаясь.
