15 лет изменял супруге. Когда жена умерла во время родов, он нашел в ее дневнике запись за день до смерти. Из-за этого он не спит нормально уже три года…

15 лет изменял супруге. Когда жена умерла во время родов, он нашел в ее дневнике запись за день до смерти. Из-за этого он не спит нормально уже три года…

Под настойчивым стуком капель дождя по крышке гроба, словно призывающим к скорейшему завершению, Дмитрий стоял на краю свежей могилы. Сознание отказывалось принимать реальность, как его жизнь могла столь стремительно обрушиться. Всего неделю назад Анна, лаская округлившийся живот, с мечтательной улыбкой шептала: «Он будет похож на тебя». Затем начались схватки, стремительная поездка в роддом. Это было последнее мгновение, когда он видел её живой. Врачи, ссылаясь на осложнения и слабость её сердца, запретили ему присутствовать при родах. Он ждал в коридоре, нервно выкуривая одну сигарету за другой. И вот вышел доктор, чьё лицо выражало всю тяжесть несказанных слов. «Вашей жены больше нет», — произнёс он. Сын остался в инкубаторе роддома, а Анна теперь покоилась в гробу под осенним моросящим дождём.

«Сынок!» — мать Дмитрия коснулась его локтя. «Поехали домой. Нечего здесь мокнуть». Дмитрий лишь кивнул, не отрывая взгляда от холмика земли. Пятнадцать лет назад, когда им обоим было по восемнадцать, он рисовал их будущее совсем иначе. Казалось, вся жизнь впереди, время для странствий, для себя, и лишь потом – дети. Много детей. Анна мечтала о троих, но беременность долго не наступала. Год, второй, пятый… Врачи лишь разводили руками, назначали обследования, говорили о слабости женского организма, о рисках. Дмитрий слушал вполуха. Его жизнь тогда состояла из командировок, где можно было расслабиться, общения с коллегами из других городов, мимолётных встреч в барах. Анна ждала дома, варила борщ, вязала детскую одежду, которую потом прятала в глубину комода.

Когда ей, наконец, исполнилось тридцать три, и она забеременела, Дмитрий впервые за долгие годы увидел её по-настоящему счастливой. Она светилась изнутри, несмотря на тошноту, отёки и вечную усталость. Врачи хмурились, назначали бесконечные анализы, но Анна лишь смеялась: «Я так долго ждала, теперь уж точно всё будет хорошо». «Дмитрий», — голос матери стал настойчивее. «Идём. Возьми себя в руки. Через неделю мы забираем из роддома ребёнка. Надо подготовиться».

Мужчина изменил взгляд на мать. Странная мысль промелькнула в его голове: «А зачем его забирать? Этот ребёнок убил Анну. Из-за него она умерла в муках на операционном столе, а я даже не успел попрощаться». «Мам, я не могу его забрать в наш дом», — сказал он вдруг. «Что ты такое говоришь? Я не умею обращаться с детьми. Не знаю, как их кормить, пеленать, как я буду один». Мать взяла его за руку. «Научишься, я помогу. Это же твой сын, Дмитрий». Но Дмитрий уже не слушал. Он смотрел на каркающих над могилой птиц и думал о том, что его жизнь закончилась. В тридцать три года она просто взяла и закончилась. Осталась только эта ноша – крошечный человек в роддоме, которого он не просил, который отнял у него жену и теперь будет требовать любви, заботы, самопожертвования. А он не умел жертвовать собой. За пятнадцать лет брака он так этому и не научился.

Дома, в квартире, где всё ещё витал запах Анны и надежды, мать что-то говорила про режим, про памперсы, про необходимость купить кроватку. Дмитрий сидел на диване и смотрел в стену. На комоде стояла фотография. Он и Анна на свадьбе. Молодые, глупые, уверенные в том, что любовь побеждает всё. «Мам», — сказал он, когда она замолчала. «А если отдать малыша в детский дом?» Мать замерла. «Ты что говоришь?» «Ну подумай сама. Я же не готов стать отцом. Работа, командировки. Ему будет лучше в семье, где его действительно ждут». «Дмитрий — это твой сын, из-за которого умерла моя жена». «Да, я не был идеальным мужем. Да, у меня были связи на стороне, но я, по-своему, любил Анну и не хотел её терять». Слова повисли в воздухе. Мать медленно повернулась к сыну. «Ты же несерьёзно». Дмитрий промолчал, и это было ответом.

Через две недели Дмитрий стоял в коридоре роддома и подписывал документы. Ребёнок лежал у него на руках, крошечный, красный, с плотно зажмуренными глазами. Медсестра что-то объясняла про кормление каждые три часа и про то, как правильно держать голову, но слова проходили мимо его ушей. «У него будут тёмные глаза, как у отца», — заметила она, заглядывая в детское личико. «А подбородок мамин, хороший мальчик растёт». Дмитрий кивнул и поспешил к выходу. Дома мать уже приготовила кроватку, купила памперсы, детское питание. Она суетилась вокруг внука, ворковала что-то ласковое, а Дмитрий сидел в кресле и курил, глядя в окно. «Как назовём-то?» — спросила мать, меняя ребёнку пелёнку. «Анна хотела Максима». «Помнишь, она говорила…» Дмитрий не помнил или не хотел помнить.

Последние месяцы беременности Анны пролетели для него в тумане рабочих поездок и попыток отвлечься от нарастающей тревоги. Врачи всё ещё вызывали на консультации, всё чаще хмурились, рассматривая результаты анализов, а он сбегал в командировки, к друзьям, в бар на углу – куда угодно, лишь бы не видеть её испуганных глаз. «Максим», — буркнул он. Первую ночь ребёнок плакал каждые два часа. Мать вскакивала, грела молочную смесь, качала малыша. А Дмитрий лежал в своей комнате и думал о том, что так будет теперь всегда. Годы бессонных ночей, детского плача, подгузников, болезней, школьных собраний. Он не просил этого. Он хотел пожить для себя. А потом, может быть, когданибудь потом… На третий день мать устала. «Сынок, мне тяжело. Я уже не молодая, помоги». Дмитрий взял ребёнка на руки и тут же понял, что делает что-то неправильно. Максим заплакал ещё громче, извивался, будто пытался вырваться. Мужчина растерялся. Казалось, даже крохотный ребёнок чувствует его отчуждённость, его нежелание быть отцом. «Я не умею», — сказал он, возвращая сына матери. «Я не создан для этого. Никто не создан. Дмитрий, этому учатся, а я не хочу учиться».

Мать посмотрела на него разочарованным взглядом. «Что ты хочешь этим сказать?» «То же, что говорил на кладбище. Нужно отдать его людям, которые сумеют его полюбить». «Это твоя кровь». «Моя кровь погубила мою жену!» — Дмитрий выкрикнул это и тут же замолчал. Ребёнок перестал плакать, будто тоже испугался. В квартире повисла тишина. «Ты с ума сошёл?» — тихо сказала мать. «Анна отдала за него жизнь. А ты хочешь выбросить его как ненужную вещь?» «Анна мертва, а я жив, и я имею право выбирать, как мне жить». Мать качала ребёнка, слёзы катились по её щекам. «Не дам я тебе этого сделать». «Не дашь?» — Дмитрий усмехнулся. «А как ты меня остановишь? Я завтра же иду в органы опеки». Мужчина ушёл в свою комнату и захлопнул дверь. За стеной мать тихо плакала и шептала внуку какую-то колыбельную. Дмитрий лёг на кровать и уставился в потолок. Завтра он освободится от этого груза, отдаст ребёнка в детский дом, а сам начнёт жить заново, поменяет работу, может быть, переедет в другой город, забудет эти кошмарные дни и вернётся к нормальной жизни.

Утром мать попыталась его отговорить, плакала, упрашивала подождать хотя бы месяц. Но Дмитрий был непреклонен. Он собрал детские вещи в сумку, взял документы и отвёз сына в дом малютки. Сотрудница учреждения долго объясняла ему про процедуру, про то, что ещё можно передумать. Но Дмитрий подписал все бумаги и уехал. Вечером мать собрала свои вещи. «Больше не могу на тебя смотреть», — сказала она. «Ты для меня умер». Дмитрий остался в квартире один. Он открыл бутылку водки, включил телевизор и попытался почувствовать облегчение. Свобода, которой он так хотел, наконец пришла. Только почему-то она оказалась похожа на пустоту.

Год пролетел как одно мгновение. Дмитрий работал, ездил в командировки, встречался с друзьями. Словом, жил именно той жизнью, которую хотел. Но почему-то часто она казалась ему пресной, лишённой смысла. Друзья заводили семьи, рассказывали о детях, показывали фотографии, а он молчал и пил пиво, думая о своём. Мать его так и не простила. На день рождения не поздравила, на Новый год не пригласила к родственникам. Дмитрий понимал, что заслужил это, но всё равно было обидно. Он остался совершенно один: без жены, без ребёнка, без матери. Для него свобода оказалась синонимом одиночества.

В конце зимы мужчина затеял ремонт. Нужно было что-то поменять в квартире, где каждый угол напоминал о прошлом. Разбирая антресоли, он наткнулся на коробку с вещами Анны. Руки дрожали, когда он её открывал. Там были фотографии, украшения, которые она почти не носила, записная книжка со списком имён для будущих детей и дневник. Дмитрий не знал, что жена вела дневник. Это была тонкая тетрадка в цветочек, вся исписанная её аккуратным почерком. Он перелистывал страницы, читая записи о повседневной жизни, о работе, о том, как она ждала его из командировок. А потом мужчина дошёл до записей о беременности. 15 марта. Тест показал две полоски. Не верится, что это наконец случилось. Дмитрий ещё спит. Не знаю, как ему сказать. Боюсь сглазить, но я так счастлива. 22 марта сказала Дмитрию. Он обрадовался, но я видела в его глазах растерянность. Наверное, он не готов стать отцом. Но разве к такому можно подготовиться? 10 апреля. Была у врача. Сказал, что беременность рискованная. Мой организм слишком ослаблен годами лечения бесплодия. Велел беречь себя, меньше нервничать. Ну как меньше нервничать, когда Дмитрий постоянно в командировках и уделяет мне очень мало внимания? Надеюсь, что муж меня не разлюбил

Дмитрий читал, и с каждым прочитанным словом его сердце сжималось. Он не мог вспомнить разговоров с врачом, предупреждений. Или, возможно, помнил, но не придавал им значения.

3 мая. Врач вновь говорил о рисках. У нее было слабое сердце, узкий таз и множество других проблем. Предлагали рассмотреть возможность прерывания беременности. Но как она могла на это пойти? Она так долго ждала этого ребенка.

15 июня. Дмитрий снова был в командировке. Звонил редко, всегда торопился. Она понимала, что ему тяжело, но и ей тоже было страшно. Врачи продолжали намекать, что роды могут пройти с осложнениями. Что, если она не выживет? Что произойдет с ребенком?

Мужчина дрожал. Он никогда не думал, что Анна переживает столько трудностей. Ему казалось, что беременность — это для нее сплошная радость.

10 августа. Сегодня врач был прямолинеен: «Роды будут чрезвычайно опасны. Вероятность летального исхода высока. Можно провести кесарево сечение досрочно, но тогда ребенок может не выжить. Я в отчаянии». Дмитрий даже не подозревал о серьезности ситуации. Он не хотел ее пугать.

25 августа. Она решила рискнуть. Доносить беременность до конца, веря, что все обойдется. Она хотела, чтобы ребенок родился здоровым. Верила в лучшее. Они станут замечательными родителями для своего маленького сына. Она была в этом уверена.

10 октября. Роды были уже близки. Дмитрий паниковал, не зная, что предпринять. А она, как ни странно, была спокойна. Что бы ни случилось, она ни о чем не жалела. У их сына будут глаза Дмитрия — темные, красивые, и он будет любить их так же сильно, как она любила их обоих. Она готова была пройти через все, лишь бы они втроем были счастливы.

Это была последняя запись. Мужчина закрыл дневник и долго сидел на полу среди разбросанных вещей. Анна знала. Она знала, что может умереть, но все равно решила рожать. Ради ребенка, ради него. А он отдал этого малыша в детский дом. Дмитрий разрыдался так, как не плакал даже на похоронах жены. Он качался на полу, прижимая к груди дневник и повторял: «Прости меня, прости, прости».

Через час мужчина мчался через весь город, не разбирая дороги. Дневник лежал на пассажирском сиденье, а он то и дело бросал на него взгляд, будто хотел убедиться, что все это ему не приснилось. В голове билась лишь одна мысль: вернуть сына, пока не поздно.

Детский дом располагался на окраине в старом двухэтажном здании, окружённом высоким забором. Дмитрий припарковался у входа и побежал к дежурной. «Мне нужен мой сын», — задыхаясь, выпалил он. «Максим, год назад я его… Я передумал. Я хочу забрать». Дежурная посмотрела на него с недоумением. «Успокойтесь, как фамилия?»

«Соколов. Дмитрий Соколов, сын Максим. Мальчику год 2 месяца». Женщина полистала журнал, что-то поискала в компьютере. Дмитрий стоял, переминаясь с ноги на ногу и считал секунды. Каждая тянулась, как вечность. «Так», — наконец сказала женщина. «К сожалению, мальчик больше не находится в нашем учреждении».

«Что значит не находится?» — Голос Дмитрия сорвался на крик. «Где он?»

«Полгода назад его усыновила молодая семья. Документы оформлены в полном соответствии с законом». Мир поплыл перед глазами. Дмитрий схватился за стойку, чтобы не упасть. «Дайте мне их адрес

Дежурная покачала головой, и её лицо стало жестче:
— Это конфиденциальная информация. Даже если бы я захотела, я не имею права вам её разглашать.

Дмитрий выбежал на улицу под холодный осенний дождь. Он звонил матери, умолял, кричал в трубку, но она сбросила вызов после первых же его слов: «Мам, я хочу вернуть сына, помоги мне найти его». Потом набрал адвоката, бывшего коллегу, который когда-то помогал с документами на дом малютки. Тот выслушал молча и сказал только одно: «Дим, у тебя нет никаких прав. Ты сам от них отказался. Эти люди взяли ребёнка с согласия государства, они теперь его законные родители. Даже если ты найдёшь их, суд будет на их стороне».

Прошёл год. Дмитрий перестал бриться, почти не выходил из дома, работал удалённо. Он не мог спать по ночам — стоило закрыть глаза, как перед ними вставала та последняя запись в дневнике. Он выучил её наизусть, каждое слово, каждую дрожащую букву.

«Я готова пройти через всё, лишь бы мы втроём были счастливы».

А он прошёл? Куда он прошёл? В бар, в чужую постель, в командировку, подальше от чужого плача. Он представлял, как его сын учится ходить в чужом доме, как впервые говорит «мама» не той женщине, что лежит под дождём на кладбище, а чужой, незнакомой. Он представлял глаза Анны, если бы она узнала.

На вторую годовщину смерти жены Дмитрий поехал на кладбище. Могила заросла травой — мать не приходила сюда, он тоже не был почти год. Он убрал, поставил новые цветы, долго сидел под старым дубом, глядя на фотографию. А потом рядом остановилась молодая пара. Мужчина нёс на плечах светловолосого мальчика лет двух с половиной. Женщина поправляла на нём шапку и улыбалась. «Максим, не балуйся, мы на минутку», — сказала она.

Дмитрий замер. Он не мог дышать. Мальчик — с тёмными, как у него, глазами и Анниным подбородком — спрыгнул с отцовских плеч и побежал прямо к нему.

— Здравствуйте, — сказал ребёнок и протянул мятую конфету. — Вы дедушка?

Дмитрий открыл рот, но не смог произнести ни звука. Он посмотрел на пару — они шли следом, улыбчивые, загорелые, не подозревающие, кто этот небритый мужчина у старой могилы. Женщина мягко взяла Максима за руку: «Не приставай к дяде, солнышко». Мужчина кивнул Дмитрию, как незнакомцу, и они пошли дальше, к другой, ухоженной могиле. Максим обернулся и помахал ему.

Дмитрий смотрел им вслед, пока они не скрылись за поворотом. А потом упал лицом в сырую землю и завыл так, что птицы слетели с дуба. Он не спал потом трое суток. Он сидел на кухне с дневником Анны на коленях и перечитывал последнюю страницу снова и снова. Сын жив. Сын счастлив. Сын зовёт папой другого мужчину. И это правильно. Потому что тот мужчина — не чудовище.

Три года прошло с того дня, как Дмитрий впервые прочитал ту запись. Он всё ещё не спит нормально. Ложится в два, встаёт в пять, а между ними — беспокойная дрёма, в которой он видит одни и те же сны: Анна на операционном столе, его равнодушное лицо в коридоре роддома, маленькая рука, тянущаяся к нему из инкубатора, и чужая женщина, которая гладит эту руку и говорит: «Всё хорошо, мой хороший. Я теперь твоя мама».

Дневник лежит в ящике его стола. Иногда он открывает его, перелистывает до конца и смотрит на последнюю фразу. «Лишь бы мы втроём были счастливы». Они не будут втроём. Никогда. Его счастье он похоронил задолго до того, как Анна написала эти слова. А её счастье — оно где-то там, за забором чужого дома, где растёт мальчик с её подбородком и его глазами. И у того мальчика есть всё, кроме одного. Кроме правды о том, кто его настоящий отец.

И эта правда не даёт Дмитрию спать по ночам уже три года. И не даст, наверное, никогда.