— Я сделала аборт. Как ты приказал. Ребенка больше нет, — говорит моя жена спокойно, как выстрел.

— Я сделала аборт. Как ты приказал. Ребенка больше нет, — говорит моя жена спокойно, как выстрел.
Меня будто бьют под дых. На секунду пропадает звук, больничный двор перед глазами расплывается.
— Нет, — произношу глухо. — Ты врешь.
— Не вру. Между нами все кончено, Алихан.
Я делаю несколько шагов туда-сюда, не могу стоять.
Я закрываю глаза. Кровь кипит. И все равно даже если она говорит правду, это ничего не меняет. Она моя. Я ее не отдам. Я уже один раз позволил ей остаться одной в этом аду, и больше такого не будет.
— Я подала на развод. Документы тебе привезет мой юрист. Я больше ничего не хочу иметь с тобой. Занимайся своей второй семьей, а обо мне забудь.
У меня темнеет в глазах от злости.
Она говорит так, будто может просто вычеркнуть меня. Будто я — не мужчина, который держал ее на руках, любил, который был первым в ее жизни и хотел остаться единственным, а нелепая ошибка, которую можно просто стереть.
— Ты сейчас на эмоциях, — усилием заставляю себя говорить ровнее. — Если тебе нужно время, чтобы успокоиться, то просто назови адрес и скажи когда мне приехать за тобой. Девочка моя, я не хочу разводиться.
Тишина. Я слышу собственное дыхание и понимаю, что меня ведет.
Но я не имею права сорваться, это она сорвалась, ей больно. Я должен быть сильным. Даже если она меня ненавидит и случилось самое страшное…
— Я не вещь и не твоя собственность, Байсаров. Ты меня предал. И я… Я уже все сказала. Повторять нет смысла.
На фоне в динамике мобильного ловлю звуки шоссе, видимо, она едет сейчас в автомобиле куда-то.
Я стискиваю телефон. Она бьет в ту точку, где я сам себя ненавижу — за то, что допустил, что она так думает. За то, что я не сумел защитить.
— Я был не с Наидой и ее сыном, Мира, — говорю глухо. — И я тебя люблю. Плевать мне на родственников. Я хочу забрать тебя домой.
И это правда. Жесткая, как кость. Не романтика, а приговор мне самому.
— Если любишь дай мне уйти. Просто дай развод и не мучай меня.
Она просит так, что у меня внутри что-то дергается.
Но я знаю: если отпущу — сам жить без нее не смогу.
— Нет, — отвечаю сразу. — Даже не проси

— Нет, — отвечаю сразу. — Даже не проси.

В трубке молчание. Долгое, холодное, как ночь в горах. А потом я слышу, как она выдыхает — не вздох, а короткий, сдавленный звук, будто я ее ударил. Или будто она наконец поняла то, что знала всегда.

— Тогда не проси меня жить, — тихо говорит она.

Гудки.

Я опускаю руку с телефоном. Смотрю на больничный двор — на голые ветки, на сигаретный дым над крыльцом, на женщину, которая везет коляску мимо. Жизнь идет. А у меня под ногами земля уходит.

Я набираю ее снова. Абонент недоступен. Я знаю, что она не просто сбросила — она выключила телефон. Исчезла. Так умеет только она: растворяться, когда ей больно.

Я иду к машине. Руки не трясутся — это хуже. Внутри такая тишина, будто я сам себя убил. Я не знаю, где она. Не знаю, куда едет. Не знаю, сказала ли правду про ребенка или просто хочет сделать мне больнее.

Но одно знаю точно.

Я найду ее. Даже если придется перерыть весь город. Даже если придется стать тем, кем она меня боится увидеть. Она назвала это предательством — пусть. Но то, что я чувствую сейчас, не имеет имени. Только ее лицо. Ее голос. Ее живот, которого больше нет.

Я завожу двигатель и говорю сам себе, чтобы не сойти с ума:

— Ты не уйдешь, Мира. Даже если ненавидишь. Даже если никогда не простишь. Я не отпущу.

Снег начинает идти. Так всегда бывает, когда теряешь что-то навсегда — мир становится белым и пустым.

Я выжимаю газ. И впервые в жизни не знаю, куда ехать.