Муж поцеловал жену и уехал в «командировку». Через три дня она нагрянула на дачу протереть пыль, и от увиденного в в доме ВОЛОСЫ ДЫБОМ стали…

**Муж поцеловал жену и уехал в «командировку». Через три дня она нагрянула на дачу протереть пыль, и от увиденного в доме ВОЛОСЫ ДЫБОМ стали…**

Их утро началось как всегда идеально. Кофе с пенкой, свежие круассаны и его неизменное: «Малыш, я на три дня, звони, если что». Он поцеловал её в щеку (легко, почти невесомо, как целуют надоевшую мебель) и хлопнул дверью.

Лена слышала, как завелся его темно-синий седан. Она стояла у окна, машинально протирая без того стерильную столешницу. «Командировка» — это слово он использовал всё чаще. И интуиция, та самая тихая мышь, что точила её изнутри, подсказывала: дело не в срочных контрактах.

На третий день ей стало душно в их уютной двухкомнатной клетке. Она решила нагрянуть на дачу — не для того, чтобы ловить его, нет. Все знали, что он в городе. Просто Лена любила порядок: после осенних дождей на загородном доме оседала мерзкая пыль, похожая на пепел.

Дачный посёлок спал. Фонари не горели, луна тонула за тучами. Ключ провернулся в замке с тошнотворным скрежетом. В нос ударил запах… сырости и *пряностей*? Кардамон? Гвоздика? Странно. Муж ненавидел любые запахи, кроме запаха бензина и своего одеколона.

— Эй? — тихо позвала Лена в темноту.

Тишина. Липкая, как паутина.

Она прошла на кухню, чтобы взять тряпку. И замерла. На столе стояли две грязные кружки. В одной — засохшие следы красной помады, которую Лена никогда не покупала. Рядом — пустая бутылка дешёвого мартини (она предпочитала сухое вино) и три окурка незнакомых сигарет с ментолом.

Сердце пропустило удар. «Ну вот и всё», — тупо подумала Лена. Но это было ещё не «всё». Это было только начало.

Она двинулась в гостиную. Пыли не было. Вообще. Кто-то тщательно протёр все поверхности. Схватив с комода фарфоровую статуэтку слона (подарок свекрови), Лена заметила под ним странный блеск. Она поднесла палец. На полировке дерева — отпечаток пальца в *крови*. Сухой, бурой, уже въевшейся в лак.

Теперь её вела уже не ревность. Ею двигал животный, звериный ужас.

Лена открыла дверь в кладовку — маленькую, тесную комнатушку, где раньше хранились банки с огурцами. Дверь поддалась не сразу, пришлось толкнуть плечом. И она замерла на пороге, чувствуя, как её собственные волосы шевелятся на голове и медленно встают дыбом.

Вместо банок с огурцами там стоял *алтарь*.

На старом продавленном кресле сидела… кукла. Нет, не кукла. Восковая фигура в натуральную величину. Женская. И у неё было *лицо Лены*.

Идеально воспроизведённое: та же родинка над губой, те же каштановые волосы, тот же разрез глаз. Только глаза были открыты слишком широко, а рот залит чёрным воском. В руку восковой Лены была вложена старая фотография — их свадебное фото, но Лена была вырезана ножницами, остался только он, улыбающийся. А в губы восковой фигуры было воткнуто десяток ржавых гвоздей.

На полу, в ногах у «себя», Лена увидела кусок обоев. Таких же, как у них в спальне. Но на этом куске кто-то вывел красной помадой (той самой, с кухни) адрес кладбища и дату. Завтрашнюю дату.

Лена попятилась. Она хотела закричать, но из горла вырвался только сухой хрип. Она споткнулась о порог и упала, уронив слона. Слон разбился, и из полой головы выкатился золотой зуб. Мужской, с трещиной. Зуб Сергея, который он вырвал два года назад. Он хранил его в ящике, говорил, что на удачу. Зачем он был *внутри* слона на *даче*?

Телефон завибрировал. СМС от мужа: «Задерживаюсь ещё на день. Не скучай, любимая».

В окно дачи, затянутое мутной плёнкой, постучали. Три раза. Медленно. И чей-то голос, похожий на голос Сергея, но будто бы записанный на замедленной плёнке, прошептал:

— Я давно хотел, чтобы ты была с нами… всегда.

Лена сидела на полу среди осколков слона, сжимая в руке чужой зуб, и смотрела, как из-за печки вытекает тонкая струйка свежего, ещё горячего воска. В доме пахло ментолом, кардамоном и страхом, которого уже ничем не вытравить.

А за окном, в кустах сирени, кто-то стоял и счастливо улыбался, глядя, как дрожит занавеска.