Будет второй женой! 75-летний дед привёл в дом 20-летнюю невесту. Жена взглянула на неё и онемела…

Будет второй женой! 75-летний дед привёл в дом 20-летнюю невесту. Жена взглянула на неё и онемела…

Дом встретил их сухим теплом и запахом старого дерева. Пахло так же, как пятьдесят лет назад, когда она впервые переступила этот порог. Тогда здесь пахло пирогами и страхом, сейчас — только тишиной и лекарствами.

Анна Петровна сидела в кресле у окна. Её руки, узловатые, как корни старой яблони, замерли на вязанье. Она слышала, как заскрипела калитка, как бодро зашагали по дорожке двое. Один — тяжело, с одышкой, её Николай. Вторая — легко, почти неслышно, как мотылёк. Сердце кольнуло. Она не подняла глаз, когда дверь распахнулась, впуская в дом солнечный столб и запах сирени.

— Анна, — голос мужа звучал непривычно бодро, даже молодо. — Я привёл… это. Это Катя. Она будет жить с нами. Точнее… она будет моей второй женой.

Слова упали в тишину, как камни в колодец. Анна Петровна подняла голову.

В дверях стояла она. Двадцать лет. Светлые волосы, собранные в небрежный пучок, большие серые глаза, которые смотрели на старуху с вызовом, за которым угадывался испуг. Тонкая, хрупкая, в простеньком ситцевом платье. Тонкие руки сжимали старый потёртый чемодан.

Николай стоял рядом, пыхтя от важности, и старался не смотреть на жену. Он смотрел на молодую, на её руки, на изгиб шеи, на то, как свет играет в её волосах. Он был смешон в своей нарочитой бодрости, этот семидесятипятилетний старик с дрожащими руками, который вдруг решил, что может начать жизнь заново.

Анна Петровна не смотрела на мужа. Она смотрела на девушку. Смотрела долго, пристально, впиваясь взглядом в каждую чёрточку её лица, в родинку над губой, в разлёт бровей. В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как за окном пролетела пчела, ударившись о стекло.

Девушка выдержала взгляд первой, качнула головой, отбрасывая прядь со лба, и вызывающе вздёрнула подбородок.

— Не смотрите так, — сказала она, и голос её дрогнул, хотя она пыталась говорить твёрдо. — Я не отниму у вас ничего. Я просто… я буду жить здесь.

Анна Петровна медленно поднялась из кресла. Она сделала шаг, второй. Подошла к девушке почти вплотную. От неё пахло молодостью, потом и дешёвым мылом. Николай напрягся, готовый защищать свою «молодую жену».

Анна Петровна подняла руку. Девушка зажмурилась. Но старуха не ударила. Она коснулась её лица, провела пальцем по щеке, словно стирая невидимую слезу. Потом её руки дрогнули и опустились на плечи девушки. И Анна Петровна медленно, тяжело опустилась на колени прямо перед ней, хватая воздух ртом, словно рыба, выброшенная на берег.

— Господи, — выдохнула она. — Господи…

— Анна, ты что? Встань! — испуганно закричал Николай. Он видел её только один раз в жизни на коленях — перед иконой, когда хоронили их сына.

Анна Петровна не слышала. Она смотрела в глаза девушки, и по её щекам текли слёзы, оставляя мокрые дорожки в морщинах.

— Катя, — прошептала она. — Катенька…

Девушка растерянно моргнула.

— Откуда вы знаете моё имя? — спросила она.

— Она же представилась, — буркнул Николай, но в его голосе уже не было уверенности.

Анна Петровна покачала головой, не сводя глаз с девушки.

— Я знаю твоё имя, — сказала она, задыхаясь. — Я знаю, где родинка у тебя на спине, чуть ниже лопатки. Я знаю, что ты боишься грозы и всегда считаешь до трёх, когда гремит гром. Я знаю, что ты любишь, когда тебе перед сном гладят по голове и поют ту самую колыбельную…

Она перевела дух и посмотрела на мужа. В её взгляде была такая боль, что Николай отшатнулся.

— Ты привёл её, чтобы сделать своей женой? — спросила она голосом, который сочился ледяным ядом. — Ты, старый дурак! Она — твоя внучка!

Николай побледнел. Он открыл рот, но не смог произнести ни звука. Девушка вздрогнула, отшатнулась, и чемодан выпал из её рук, грохнув о пол.

— Что? — прошептала Катя. — Нет. Вы лжёте. Я… я сирота. Моя мама умерла…

— Твоя мама была нашей дочерью, — сказала Анна Петровна, медленно поднимаясь с колен. — Она сбежала с мотоциклистом, когда ей было семнадцать. Мы не знали, что она была беременна. Она сказала нам, что потеряла ребёнка. Мы искали её, но она скрылась. А спустя год нам сообщили, что она погибла в аварии. Ты была у её подруги. В интернате. Я видела твою фотографию много лет назад, когда мне показали её подруга. Но я не могла тебя найти. Я даже не знала, как тебя зовут, — у меня была только фотография маленькой девочки с серыми глазами. Я искала тебя все эти годы. Я искала тебя, когда ты была маленькой. Я искала тебя, когда ты стала подростком. Я искала тебя всё это время. А ты… ты был?

Она повернулась к мужу, и в её глазах застыла страшная пустота.

— Ты нашёл её, — прошептала она. — Ты нашёл нашу внучку… и привёл её, чтобы сделать своей женой.

Катя попятилась к двери, её лицо было белым, как простыня.

— Нет, — закричала она. — Нет! Это неправда!

Но в глазах старого Николая она увидела ответ. Ужас, стыд и понимание того, что он натворил. Он ведь действительно не знал. Он увидел в ней только молодость, только отчаянный шанс сбежать от старости. Он увидел в ней отражение того, чего у него уже не было. А нашёл — продолжение своей крови. Своей собственной плоти.

Анна Петровна сделала шаг к девушке, протянула руку.

— Иди сюда, — сказала она мягко, но настойчиво. — Иди сюда, внученька. Не бойся. Теперь ты дома.

И Катя, глядя на старуху, в глазах которой была такая любовь, какой она не видела никогда в жизни, шагнула к ней. И упала в её объятия, разрыдавшись, как маленький потерянный ребёнок, которого наконец-то нашли.

Николай стоял в углу. Он смотрел на них: на свою старую жену, которая держала в объятиях ту, кого он хотел сделать своей любовницей. И впервые за долгие годы он увидел, как неумолимо и жестоко время разворачивает свои карты.

Он хотел обмануть старость, а обманул самого себя. Он искал молодость, а нашёл — забытое прошлое. И оно смотрело на него глазами девушки, которая теперь навсегда останется для него просто внучкой. Если она вообще сможет смотреть на него.

Анна Петровна гладила Катю по голове и, раскачиваясь, тихо пела ту самую колыбельную. Ту, что когда-то пела своей дочери. Ту, что её дочь должна была спеть своей дочери. И в доме, наконец, запахло не тишиной, не лекарствами, а жизнью. Самой настоящей, горькой, трудной, но жизнью.