Я застал жену с ним в БАНЕ. Сломал ему нос, а потом спустил на него собак!

Я застал жену с ним в БАНЕ. Сломал ему нос, а потом спустил на него собак!

Меня зовут Сергей Волков. Мне 58 лет. Я живу в Новосибирске.
Всю жизнь вкалывал: армия, лихие девяностые, потом своя транспортная контора — пять «КамАЗов», три «Газели», база со складом. Мы с Еленой почти выплатили ипотеку за двушку сыну, дочь устроена в Москве.

Отстроили дачу с баней — я вложил туда душу и полмиллиона. Думал, буду здесь стареть, жарить шашлыки и ждать внуков.
Всё началось с цифр.

В прокуренном офисе на базе я просматривал движения по счёту. Елена имела доступ к карте ИП — хозяйство, закупки. Но последние три месяца траты стали странными: маникюр — 8 000, косметолог — 50 000, подарки. А потом перевод: «Ремонт авто» — 5 000. Получатель — он.
Я позвонил бухгалтеру.

— Что за ремонт? Её «Солярис» обслуживают наши механики.
— Елена Владимировна сказала — особый сервис…
Внутри шевельнулось холодное.

Я должен был уехать в Красноярск, но встречу перенесли. Елене я об этом не сказал. Вместо квартиры поехал на дачу. Пятница, начало октября, ледяной дождь. У ворот стоял её серебристый «Солярис». Странно — она не любила бывать здесь одна.
Из трубы бани шёл дым. Баню я не топил.

В дом не пошёл. Обошёл участок, достал из багажника монтировку. Подкрался к бане вдоль забора. За соседским забором стояла ярко-синяя «Лада Веста» — машина Андрея, соседа, которому нет и сорока. Смазливый хлыщ, вечно просивший у меня то дрель, то прицеп.
И я услышал смех. Её смех — громкий, молодой, чужой……….

Я замер. Смех повторился, а следом — низкий мужской голос. Андрей. Сосед. Тот, кому я давал в долг, помогал с ремонтом, учил забивать сваи для его дурацкого навеса. Я сжал монтировку, но рука вдруг стала чугунной — не от страха, от чёткого понимания, что там сейчас произойдёт что-то, после чего жизнь разделится на «до» и «после».

Я ногой распахнул дверь. Пар вырвался наружу, как из преисподней. Они сидели на нижнем полке, почти голые — она в моей простыне, он в семейных трусах, красный, как рак. На столике — моя десятилетняя «Немирофф» и два гранёных стакана.

— Серёжа? — Елена вскочила, глаза дикие. — Ты же в Красноярске…

Я даже не смотрел на неё. Смотрел на него.

— Вылезай, хлыщ.

Он попытался улыбнуться, выставить руки вперёд, сказать что-то про «понимание» и «так вышло». Я ударил. Не монтировкой — кулаком, по наитию, по привычке с ринга, который мне снился каждую ночь после армии. Хрустнуло звонко, из его носа хлынула кровь на мои новые доски пола, которые я шлифовал три вечера. Он заскулил, как щенок, отполз к стене, зажимая лицо.

— Собаки! — крикнул я, обернувшись к двери. — Ко мне!

Два моих кавказца — Граф и Буран — рванули с цепи. Они ждали меня, они всегда ждали. Я открыл дверь шире. Они влетели в баню, лязгая зубами, и я взял их за ошейники, натянул.

— Сидеть!

Они сели, но глаза горели жёлтым огнём. Андрей замер, прижавшись к стене, забыв о крови, забыв о разбитом носе. Из его перепуганного рта вырвался только писк:

— Сергей Иванович… не надо…

— Надо, Андрюша, — сказал я тихо. — Ты тут доски мои топтал? Водку мою жрал? Жену мою… — я замялся, подбирая слово, но рука сама отпустила ошейник Бурана. — Фас!

Буран рванул, но не на него. Он ткнулся носом в его трусы, громко зарычал и прыгнул на полку, сбрасывая стаканы. Он просто запугивал. Я знал своих псов. Они брали только по команде «Взять!». Но Андрей этого не знал. Он заорал, как баба, свалился с полка, ударился головой о каменку и затих.

Елена завизжала. Я схватил её за руку, вытащил на улицу под холодный дождь.

— Собирай вещи, — сказал я. — И вали к нему. В его халупу. Только сразу скажи: я подам на развод. Всё, что нажито — моё. Ипотека — твоя. Машина — твоя. Сын узнает от адвоката. Дочь — тоже.

Она пыталась что-то говорить, цеплялась за мой мокрый бушлат, но я стряхнул её, как прилипший лист.

— Я всё видел. Я не слепой. Три месяца переводов. «Ремонт авто», блядь.

Она молчала. Слёзы мешались с дождём. Но я уже не видел её. Я пошёл к воротам, открыл их, завёл «КамАЗ», что стоял у дороги. Пять минут — и я выгрузил на их «Весту» два мешка с песком, просто чтобы придавить её в грязь. Потом подошёл к бане, поднял с земли Андрея — он уже очухался, сидел на крыльце, держался за голову.

— Нос, — сказал я, беря его за подбородок. — Я его тебе сломал. Запомни: следующий раз я сломаю тебе хребет. И запомни: на тебя теперь две собаки. Они запомнили твой запах. Они его не забудут никогда. Ты теперь для них — враг. Выйдешь из дома — они почуют за километр.

Я спустил псов с цепи в последний раз — они побежали за его машиной, когда он, дрожащий, в одной мокрой футболке, пытался выехать. Они бежали за ней до самого поворота, лая так, что у соседей стекла дребезжали.

Я остался у бани. Один. Дождь кончился. Пар из распахнутой двери уходил в небо. Я зашёл внутрь, убрал осколки, вытер кровь тряпкой. В углу лежала её цепочка — та, что я подарил на двадцатилетие брака. Я поднял её, сжал в кулаке и вышел.

Захлопнул дверь. Запер на замок. Потом подошёл к её «Солярису» и выпустил колёса — все четыре.

Вечером мне позвонила дочь из Москвы. Я сказал:

— Всё нормально, дочка. Мы разводимся. И, если хочешь, ты у меня одна теперь осталась.

Она молчала в трубку. Я выключил телефон.

Утром я пошёл в баню один. Растопил её заново. Парился долго, до головокружения. Смыл с себя эту ночь. Веник сломал об пол, как его хребет.

А вечером сидел на веранде с Графом и Бураном. Гладил их мокрые головы.

— Ничего, мужики, — сказал я. — Мы своё отстроим. Мы всегда отстраивали.

За соседским забором горел свет. Они там жили теперь. Вместе. В его халупе. Но я больше не смотрел туда. Я смотрел в небо — там зажигалась первая звезда.

Мне 58. Я начинаю жизнь заново. Без неё, без иллюзий, без этого проклятого ремонта. Только баня, собаки и дорога, по которой я поеду завтра в Красноярск. Грузить свой «КамАЗ». Работать. Жить.

Теперь моя очередь.