Жена чулочки нацепила, стоит красивая, а я лежу как варёный кабачок и думаю только об одном

Жена чулочки нацепила, стоит красивая, а я лежу как варёный кабачок и думаю только об одном

Вечером прихожу домой убитый в хлам. Работа, нервы, беготня, башка гудит. Думаю сейчас поем, душ, футбик посмотрю и мордой в подушку. И тут жена выходит такая… Чулочки, настроение, весь расклад понятен без слов.

А я лежу, смотрю на неё и в голове одна мысль: поспать бы часов десять и чтоб меня никто не трогал.

Вот тут мне, если честно, аж не по себе стало. Не потому что жена не огонь. Наоборот, она у меня вообще красотка. А потому что я сам стал какой-то вялый, как будто из меня батарейки вынули.

Я приподнялся на локте и попытался изобразить на лице хоть какой-то интерес. Получилось, наверное, как у снулой рыбы.

— Ты чего? — спрашивает жена. Улыбка у неё медленно сползает. — Я думала, ты обрадуешься.

— Я рад, — говорю. — Честно. Ты очень красивая. Просто я сегодня как выжатый лимон.

— Я это вижу, — она подходит и садится на край кровати. — Ты даже не спросил, как у меня дела.

— Прости. Как у тебя дела?

— Уже лучше, — фыркает она. — Но не настолько, чтобы самой всё это расстёгивать.

— Да я сейчас вообще не расстёгиватель, — вздыхаю. — Я овощ. Кабачок. Варёный.

— Варёный кабачок с работой по двенадцать часов, — она гладит меня по голове. — Может, тебе просто выспаться?

— Если честно, да. Часов десять. И чтоб никто не трогал. Даже ты.

Она смотрит внимательно:

— Даже я?

— Даже ты. Не потому что не хочу. А потому что сил нет. Я как будто всего себя на работе оставил. Пришёл, а внутри пусто. И мне стыдно, что ты стоишь такая красивая, а я… никакой.

— Дурак, — говорит она мягко. — Я чулочки надевала не для того, чтобы ты мне долг отдал. Я хотела, чтобы ты посмотрел на меня и вспомнил, что дома есть не только диван и проблемы.

— Я помню. Правда. Но сейчас у меня в голове только подушка.

Она смеётся:

— Ладно. Компромисс. Ты идёшь в душ, я разогреваю ужин. Потом ты ешь, и мы ложимся. А чулочки… — она делает паузу, — оставлю на выходные. Если кабачок к тому времени дозреет.

— А если не дозреет?

— Тогда поедем к врачу. Или в отпуск. Или к тёще. Кто-нибудь из них точно тебя взбодрит.

— Только не тёща. Я после тёщи ещё неделю в себя прихожу.

— Значит, отпуск. Но сначала ужин.

Она встаёт и идёт к двери. Я смотрю ей вслед и вдруг говорю:

— Любимая.

— Что?

— Ты правда очень красивая. Я просто идиот, который забыл, как говорить об этом.

Она оборачивается. Улыбка у неё теперь не хитрая, а тёплая.

— Знаю. Ты просто устал. Только не забывай: я тоже человек. Мне не всегда нужна постель. Мне иногда нужно, чтобы ты просто сказал, что я нужна.

— Ты нужна, — говорю. — Очень.

— Вот. Уже не варёный. Почти свежий кабачок.

— Почти. Но душ, ужин и десять часов сна всё равно по плану.

— Договорились, — кивает она. — Только футбол сегодня отменяется.

— Почему?

— Потому что я буду гладить тебе голову, пока ты не уснёшь. Это важнее футбола.

Я закрываю глаза и впервые за день чувствую, как плечи отпускает. Может, я и не кабачок. Может, просто человек, которому давно пора было выдохнуть.

А чулочки… чулочки я запомнил. На выходные я дозрел.