Не от меня! Миллионер выгнал жену с малышом из дома. А вскоре увидел их в больнице и онемел…

Главная страница » Не от меня! Миллионер выгнал жену с малышом из дома. А вскоре увидел их в больнице и онемел…

Меня зовут Аркадий. И для мира я успешный человек. Свою империю я строил кирпичик за кирпичиком, не гнушаясь ничем. В двадцать пять я ночевал в офисах, в тридцать пять — покупал эти офисы. К сорока у меня был дом, который в путеводителях называли «частным музеем современной архитектуры», счёт в банке с шестью нулями и Алиса.

Алиса была моим трофеем. Самая красивая девушка в самом красивом платье на самой дорогой вечеринке. Я выкупил её у прошлой жизни, как выкупал перспективные стартапы: предложил условия, от которых нельзя отказаться. Она согласилась. Она всегда соглашалась.

Два года назад она сказала: «Я беременна».

Я помню этот момент. Мы сидели на террасе, я пил виски и просматривал биржевые сводки. Её голос прозвучал как помеха, как муха, жужжащая над ухом.

— Ты с ума сошла? — спросил я, даже не поднимая глаз. — У нас контракт. Работа, светские рауты, сопровождение. Ребёнок в эту оптику не вписывается.
— Аркаша, это наш ребёнок…
— Не от меня! — рявкнул я, и она вздрогнула. — Если ты залетела, это твои проблемы. Я на такое не подписывался. Ты знала правила игры.

Я был жесток. Сейчас я понимаю, что моя жестокость была пропорциональна моему страху. Страху, что этот маленький комочек плоти разрушит идеальный порядок моей жизни, где всё вращалось вокруг меня. Я боялся, что придется делиться своим временем, своими нервами, своими деньгами. И я решил проблему радикально.

Я выгнал их. Просто выставил чемоданы за ворота. На дворе была осень, моросил дождь. Алиса стояла с малышом на руках, закутанным в тонкое одеяльце, и смотрела на меня так, будто пыталась разглядеть во мне того человека, за которого выходила замуж. Она его не нашла. Ворота захлопнулись.

Месяц я жил как в угаре. Работа, спортзал, девочки по вызову, виски. Я пытался заглушить тишину, которая вдруг стала оглушительной. Но противный, писклявый звук домофона пробивал любую защиту.

Это случилось через три недели. Я приехал в частную клинику на плановое обследование. Сердце пошаливало, нервы ни к чёрту. Шел по коридору в дорогом костюме, чувствуя себя богом этого стерильного мира.

И тут я их увидел.

Они сидели в очереди в обычную, бесплатную детскую больницу, которая, по иронии судьбы, находилась в соседнем крыле. Я узнал их не сразу. Алиса была в старой куртке, которую носила ещё студенткой, без макияжа, с осунувшимся, бледным лицом. На руках у неё спал ребенок. Мой сын.

Я замер. Спрятался за колонной. Я смотрел, как она достает из потрепанной сумки дешёвую бутылочку с водой, как поправляет одеяльце, как смотрит на него с такой нежностью, от которой у меня внутри что-то перевернулось.

Я хотел уйти. Правда хотел. Но ноги приросли к полу. Ко мне подошел охранник, что-то спросил, я отмахнулся. И тут из кабинета вышла медсестра и громко произнесла:

— Иванова! На анализ крови. Только учтите, результат долго ждать, лаборатория перегружена.

Алиса встала. Ребенок проснулся и заплакал. Это был не просто плач. Это был крик боли. Тонкий, надрывный, как сигнал бедствия. Алиса зашлась его успокаивать, но у неё тряслись руки.

— Тише, маленький, тише, — шептала она, целуя его в лоб. — Сейчас доктор посмотрит, укольчик сделает, и всё пройдет. Мы справимся, мой хороший. Мы же сильные? Мы никому не нужны, кроме друг друга, да?

Она пошла в процедурную.

Я стоял, вцепившись в колонну, и не мог пошевелиться. Ко мне подбежал администратор моей клиники: «Аркадий Борисович, вас доктор ждёт!»

Я махнул рукой, чтобы она отстала. И вдруг увидел, как из процедурной выбегает медсестра. Она была бледнее мела.

— Родители Ивановых есть?! — закричала она. — Ребёнку плохо! Сердце! Остановка!

Я онемел. Мир вокруг перестал существовать. Я видел только, как из двери выскочила Алиса с глазами, полными ужаса, как её оттеснили врачи, как они забегали с аппаратурой. И этот крик. Её крик. Полный такой безысходности, что у меня подогнулись колени.

— Сынок! Сыночек! Не надо! Только не это! Помогите! Кто-нибудь, помогите!

Я рванул туда. Костюм за несколько тысяч долларов, туфли ручной работы — я бежал по этому казенному коридору, расталкивая локтями людей. Я подлетел к Алисе. Она не сразу меня узнала.

— Что с ним? — прохрипел я. — Что?

— Убирайся, — выдохнула она. — Не смей. Не смей к нему прикасаться. Ты же сказал: «Не от меня!».

Эти три слова ударили меня сильнее, чем если бы мне влепили пощёчину. Я смотрел на дверь реанимации, за которой боролись за жизнь моего сына, и понимал, что я здесь никто. Я сам себя вычеркнул. Я — чужой.

Я достал телефон, трясущимися руками набрал номер своего личного врача, заведующего отделением в той самой элитной клинике, откуда пришел.

— Слава! Умоляю! Тут, в соседнем корпусе, ребенок… Мой ребенок… сердце… Сделай что-нибудь, переведи их к вам, подключи всё, что можно, я заплачу любые деньги, я всё отдам!

Я орал в трубку. Я рыдал. Я, Аркадий, который не плакал с детства, стоял посреди больничного коридора и выл от ужаса.

Через десять минут примчалась реанимационная бригада из платного отделения. Моего сына увезли на каталке. Вокруг суетились лучшие врачи города. Алиса сидела на скамейке, сжавшись в комок. Я сел рядом. Она не отодвинулась, но и не посмотрела на меня.

Я сидел и смотрел на её дрожащие руки. Те самые руки, которые когда-то гладили меня по лицу, а я считал это частью контракта. Я думал о том, как покупал яхты, но не купил молоко для своего ребенка. Как вёл многомиллионные сделки, но не смог защитить свою семью. Как гордился своим умом и хваткой, но оказался глупее любого бомжа, который согревает своего пса своим дыханием.

Через три часа вышел врач.

— С ним всё будет в порядке? — вскочили мы одновременно.

— Будет, — устало улыбнулся врач. — Кризис миновал. Врожденный порок, нужно было раньше обследоваться. Но теперь мы всё взяли под контроль. Вы вовремя, Аркадий Борисович. Еще бы минута…

Я смотрел на Алису. Она смотрела на меня. В её глазах не было ненависти. Была только бездна усталости и… жалости. Ко мне.

В тот момент я понял, что такое настоящее богатство. Оно лежало там, на больничной койке, и весило три килограмма. И оно могло умереть, потому что я, идиот, посчитал его помехой.

Алиса молча развернулась и пошла в палату. Я остался стоять. Я не знал, пустят ли меня туда. Я не знал, имею ли я право называться отцом.

Я знал только одно: мне придется заново учиться жить. И первое слово, которое я должен был выучить, звучало не «прибыль», не «сделка», а простое и короткое слово — «ПРОСТИ». Но оно застревало в горле, потому что за ним стояло слишком много боли, которую причинил я сам. И вина за это была только моя. Не от кого-то. От меня.