**Женщина уснула на могиле и увидела во сне ЕЁ. А когда очнулась, услышала голос матери и побледнела.**

**Женщина уснула на могиле и увидела во сне ЕЁ. А когда очнулась, услышала голос матери и побледнела.**

Ветер на старом кладбище затихал к вечеру. Ирина пришла сюда ещё до обеда, как всегда — с большим букетом белых хризантем. Она опустилась на колени перед скромным серым надгробием, провела пальцами по выцветшей фотографии, где улыбалась девушка с каштановыми волосами.

— Здравствуй, Нина, — прошептала она. — Прости, что долго не была. Знаешь, на работе аврал… И мать опять звонила…

Она рассказывала сестре всё, как живой. О ссорах с мужем, о том, что сын пошёл в первый класс, о вечной усталости. Говорила, говорила, пока сумерки не начали вязать голубоватые тени между крестами. Усталость взяла своё. Ирина привалилась спиной к холодному камню, положила голову на гранитную плиту и закрыла глаза.

Ей снился дом их детства. Старый деревянный дом на окраине, где пахло пирогами и сушёными травами. Нина стояла у печи — такая же, как десять лет назад, до той страшной болезни. В длинном льняном платье, босая, с распущенными волосами.

— Ты пришла, — тихо сказала Ирина.
— Я всегда здесь, — улыбнулась Нина. — А вот ты… Ты вся натянутая, как струна. Отпусти, сестра.
— Как же я отпущу? Мать меня сживает со свету. Говорит, что я тебя не уберегла, что я… что я твоя смерть.

Нина покачала головой и шагнула ближе. Её рука коснулась щеки Ирины — ледяная ладонь, но до странного успокаивающая.
— Ты ни в чём не виновата. А мать… она просто старая и злая от боли. Но ты живи. Слышишь? Живи не для неё.

Сон стал таять, как утренний туман. Нина отстранилась и шепнула на прощание:
— Просыпайся. Она идёт.

Ирина открыла глаза. Кладбище погрузилось в лиловые сумерки. Где-то ухала сова, и сырая земля тянула холодом сквозь одежду. Она хотела встать, размять онемевшие ноги, но вдруг замерла.

Из-за старых лип, со стороны входа, доносился голос.

Голос матери.

— …и где эта неблагодарная дрянь? Нашла время шастать по погостам. Соседка сказала, что видела её машину. А я ей сто раз говорила: нечего к мёртвым ходить, у живых дел невпроворот. Дома порядок наведи, мужа корми, ребёнка воспитывай. А она всё к Нине, всё к Нине… Думает, сестра ей поможет? Сестра теперь молчит.

Ирина побледнела так, что даже в полутьме стало заметно. Не от страха. От того, что голос матери был здесь — резкий, дребезжащий, такой родной и такой чужой. От того, что во сне Нина сказала «она идёт», и она действительно шла.

Ирина судорожно прижалась спиной к надгробию, вглядываясь в темноту. Фигура матери показалась из-за кустов — маленькая, согбенная, с палкой в руке.

— А, вот ты где! — рявкнула старуха, заметив дочь. — Слезай с могилы, заразу на себе притащишь. Я тебе русским языком говорю — не ходи сюда. А ты всё равно… Вся в отца, упрямая, как баран.

Ирина смотрела на мать и чувствовала, как в груди что-то обрывается. Сестра во сне сказала «живи не для неё». Но как это сделать, если этот голос преследует тебя даже на кладбище, в час, когда ты пытаешься поговорить с мёртвыми?

Она медленно поднялась, стряхнула с юбки мокрые листья и, не глядя на мать, тихо сказала:

— Мам, ты права. Хватит ходить к мёртвым.

И направилась к выходу. Старуха, удивлённая покладистостью дочери, засеменила следом, что-то ворча про то, что наконец-то до неё дошло. Но Ирина уже ничего не слышала. Она слышала другое — тот последний прощальный шёпот из сна:

*«Не для неё».*

У калитки она остановилась. Обернулась на чёрные силуэты крестов, на серую плиту, под которой осталась не только сестра, но и та, прежняя она — покорная и виноватая дочь.

— Прощай, — беззвучно шевельнула губами Ирина.

И впервые за десять лет не заплакала.

*Конец.*