Всю первую брачную ночь крики из бани разносились по всей деревне. «Старейшина молодую взял в жёны!» — шептались люди. А когда не смогли терпеть, вскрыли дверь в баню и побледнели…

Всю первую брачную ночь крики из бани разносились по всей деревне. «Старейшина молодую взял в жёны!» — шептались люди. А когда не смогли терпеть, вскрыли дверь в баню и побледнели…

Марья была первой красавицей в деревне. Стоило матери, Елене Викторовне, взглянуть на дочь, как та принималась охать: «Боже мой, девочка, как же ты на меня похожа! Я ведь в молодости тоже была — ого-го! Нам с отцом есть чем гордиться. Вот выдадим тебя замуж, будешь жить в достатке. Дом — полная чаша, не то что наша хижина».

Маша знала, что этот разговор неизбежен, но не думала, что родители подсуетятся так быстро — она еще даже школу не окончила. Когда девушка напомнила об этом матери, та лишь рассмеялась: «Кому нужна эта школа? Заберешь документы, и дело с концом. К тебе сам Афанасий Петрович посватался! Уважаемый человек, богатый. Отец на седьмом небе от счастья».

Марья пыталась возразить, указывая на огромную разницу в возрасте, но мать отрезала: «О таком муже и мечтать боязно. Будешь за ним как за каменной стеной».

Мнение самой Марьи никого не интересовало. Её отец, Григорий Александрович, был человеком суровым и холодным. Когда дочь пыталась обсудить свое будущее, он жестко указывал ей на место: «Я глава семьи и я решаю! Любая девица в деревне прыгала бы от радости. Афанасий Петрович умен, богат и учтив. А ты в чулане посиди денек, подумай над поведением. Через пару дней жених придет на званый ужин — будешь готовить и прислуживать как шелковая».

Марья понимала: «многоуважаемого» старика не интересовали её кулинарные таланты. От одной мысли о близости с Афанасием Петровичем её охватывало отвращение. Жених едва переставлял ноги, опираясь на клюку, и годился ей в дедушки. Стыд и позор! Но старик уже потирал руки и заказывал фрак. Его мать, Глафира Савельевна, одобрительно шамкала беззубым ртом. Она знала, что сын унаследовал жесткий характер покойного отца, Петра Демьяновича, и привыкла всем ему потакать.

Афанасий приметил Марью еще пять лет назад, когда та двенадцатилетней девочкой таскала воду у колодца. «Смотри, мам, какая красавица растет, — говорил он тогда. — Подрастет — мне бы такую жену». Глафира Савельевна понимала, что юная девушка вряд ли пойдет за старика по доброй воле, поэтому договариваться пришлось с её жадными родителями.

Иван, одноклассник Марьи и её единственная любовь, слушал рассказ девушки со сжатыми кулаками.
— Давай сбежим! — предложил он. — У отца есть машина, он поможет. Мы уедем в город, я поступлю в институт.
— Я несовершеннолетняя, — вздохнула Марья. — Нас найдут и вернут. Я только твоего отца подставлю. Мои родители помешались на этих сельских устоях и деньгах.
— Я не допущу этой свадьбы, — твердо пообещал Иван. — Мы что-нибудь придумаем. Главное — не сдавайся.

Семья Ивана была для Марьи другим миром: добрые, отзывчивые люди. Её же собственные родители видели в ней лишь товар. «Получим за нашу Машу солидную сумму, — предвкушал отец. — Хоть дом подлатаем».

Через несколько дней у Ивана и Марьи созрел план. Девушка резко сменила тактику. Она сделала вид, что смирилась и даже рада богатству будущего мужа.
— Я подумала, мама, и поняла, что вы правы, — кротко сказала она. — Что мне дадут ровесники? А Афанасий Петрович — человек солидный. Я постараюсь не ударить в грязь лицом.

Родители приняли её игру за чистую монету. Григорий Александрович и Елена Викторовна сияли: дочь «взялась за ум».

День свадьбы наступил быстро. Деревня гуляла шумно. Афанасий Петрович, одетый с иголочки, выглядел почти достойно, если не считать колючего плотоядного взгляда. Он ни на шаг не отходил от невесты, то и дело хватая её за руку. Марью передергивало, но она терпела, заискивающе улыбаясь.

Близился финал торжества. По местной традиции, первая встреча молодоженов должна была произойти в бане, которую жарко истопили с самого утра.
— Ну что, женушка, пойдем? — прокряхтел Афанасий Петрович и подхватил девушку на руки.
Гости аплодировали. Григорий Александрович довольно щурился, мысленно пересчитывая полученные от зятя деньги.

Прошло больше часа. Гости начали трезветь, а Елена Викторовна — беспокоиться. Из-за закрытой двери бани то и дело доносились странные девичьи вскрики, но молодожены не выходили.
— Что-то долго они, — заволновалась мать. — Может, случилось чего? Гриша, давай откроем?
— Не положено, — отрезал отец. — Наслаждаются люди обществом друг друга, не лезь.

Однако еще через полчаса паника охватила всех. Местные жители толпой стекались к бане. Крики за дверью продолжались, но на зов никто не откликался. Когда Григорий Александрович, наконец, сорвал замок и распахнул тяжелую дверь, толпа ахнула

Когда тяжёлая дверь со скрипом распахнулась, из бани вырвалось облако горячего пара. Люди бросились вперёд — и замерли.

Посреди бани, на рушнике, расшитом красными петухами, сидел связанный Афанасий Петрович. Его дорогой фрак был изодран, лицо раскраснелось от жара, а изо рта торчал кляп из собственного же галстука. Глаза старика бешено вращались, он мычал и дрыгал ногами, но верёвки держали крепко.

А рядом, привалившись к стене, стояли двое: Марья и Иван. Девушка обнимала парня за плечи, а он сжимал её ладонь. Оба были мокрыми от пота, но улыбались. На полу валялась пустая бутылка из-под самогона и огрызок колбасы — явно, они устроили себе маленький пир, пока старейшина бесновался в плену.

— Что за чертовщина?! — взревел Григорий Александрович, хватаясь за сердце. — Ты, шлюха! Ты!

Иван шагнул вперёд, заслоняя Марью.

— Не смейте к ней прикасаться, — сказал он тихо, но так, что толпа дрогнула. — Мы с Марьей любим друг друга. А ваш Афанасий Петрович… он хотел купить человека, как скотину. И вы, её родители, продали. Но сделка не состоялась.

Марья вышла из-за спины Ивана, подошла к отцу и матери. Взгляд у неё был спокойный, даже ласковый — таким смотрят на чужих людей, которых уже не жаль.

— Прости, папа, — сказала она. — Ты получил свои деньги? Получил. А теперь отдашь их обратно. Или мы с Иваном завтра же пишем заявление в полицию — о принуждении к браку с несовершеннолетней. И про домогательства со стороны жениха тоже не забудем.

Елена Викторовна охнула и схватилась за грудь — на этот раз по-настоящему.

— Дочь! Да что ты несёшь?! Мы же добра тебе хотели!

— Мама, ты сама не веришь в то, что говоришь, — тихо ответила Марья. — Я не товар. И никогда им не была.

Она взяла Ивана за руку, и они направились к выходу. Толпа расступалась перед ними, как вода перед камнем. Кто-то одобрительно кивал, кто-то отворачивался, но никто не посмел остановить.

А Афанасий Петрович так и остался сидеть в бане, мычать и плеваться. Его мать, Глафира Савельевна, мелко крестилась и шептала: «Бесы, бесы…». Но бесов не было. Была только правда — та, которую так долго прятали за кружевами и застольем.

Наутро в деревне долго не могли утихнуть споры. Кто-то винил Марью, кто-то — родителей, а старые бабы всё качали головами: «Не к добру это. Не по закону. Старейшину — и вязать?» Но те, кто помоложе, только усмехались: «Зато теперь будет что внукам рассказать».

Марья и Иван уехали в город на отцовской машине. И больше их в деревне не видели. А через месяц Григорий Александрович вернул Афанасию Петровичу все деньги — до последней копеечки. Потому что на пороге его дома появился участковый с бумагой, где каждое слово дышало судом и сроком.

Так закончилась эта история. И началась другая — та, о которой Марья потом сама напишет в толстой тетради, сидя на кухне маленькой, но своей квартиры, прижимая к груди спящего сына, похожего на Ивана как две капли воды.

И ни разу она не пожалела.