После смерти отца моя мама, Вера Николаевна, осталась одна в нашем старом доме в тихом Суздале. Ей было семьдесят восемь, но она по-прежнему сама ходила в храм, покупала продукты и никогда не жаловалась. А потом каждый вечер ровно в восемь в её дверь стала стучать новая соседка — Лидия Павловна. Она неизменно приносила один и тот же домашний салат и ласково говорила: «Одной есть нельзя».

После смерти отца моя мама, Вера Николаевна, осталась одна в нашем старом доме в тихом Суздале. Ей было семьдесят восемь, но она по-прежнему сама ходила в храм, покупала продукты и никогда не жаловалась. А потом каждый вечер ровно в восемь в её дверь стала стучать новая соседка — Лидия Павловна. Она неизменно приносила один и тот же домашний салат и ласково говорила: «Одной есть нельзя».

Сначала я радовалась, что рядом появился заботливый человек. Но через несколько недель мама начала забывать наши разговоры, путать даты и засыпать прямо во время телефонных звонков. Когда однажды я приехала без предупреждения, заметила, как соседка торопливо спрятала в карман тёмный пузырёк, стоявший возле салатницы. На мой вопрос она лишь нервно улыбнулась: «Обычные капли».

Утром мама дрожащими руками заперла входную дверь, спрятала телефон под подушку и прошептала так тихо, что я едва расслышала:

«Если она снова придёт завтра, ничего не ешь… и сразу вызывай полицию. Я только сегодня вспомнила, кто она на самом деле… И почему двадцать семь лет назад она поклялась уничтожить нашу семью…

Я застыла, чувствуя, как холод поднимается от пола к ногам. Мама смотрела на меня с такой мольбой, что я не посмела переспрашивать. Я только кивнула и крепко сжала её руку, ощущая, как дрожат её пальцы.

Ночью я не спала. Сидела на кухне, вглядываясь в темноту за окном, и пыталась вспомнить — двадцать семь лет назад мне было всего пять. Я помнила только смутные обрывки: какой-то скандал, хлопнувшую дверь, отца, который долго сидел в своём кабинете, не включая света. И какое-то женское лицо в окне — заплаканное, искажённое ненавистью, а потом исчезнувшее навсегда. Я думала, что мне приснилось.

Ровно в восемь утра следующего дня раздался стук. Три коротких, два долгих — как всегда. Я посмотрела в глазок: Лидия Павловна стояла на пороге, прижимая к груди салатницу, накрытую полотенцем. Улыбалась. Я открыла дверь.

— Доброе утро, Верочка! — пропела она, проходя мимо меня в прихожую, будто была здесь хозяйкой. — Я сегодня с новым рецептом, с грибами. Вы любите грибы, правда?

Мама стояла в дверях спальни, бледная как бумага, и молча смотрела на неё. Я вышла вперёд.

— Лидия Павловна, — сказала я, стараясь говорить спокойно. — Моя мама плохо себя чувствует. Врач прописал строгую диету. Мы не будем сегодня есть салат.

Улыбка соседки дрогнула, но не погасла. Она поставила салатницу на стол, и я заметила, как её рука машинально потянулась к карману халата — туда, где вчера был тот тёмный пузырёк.

— Ну что вы, деточка, — защебетала она, — я же с душой, с любовью! Одной есть нельзя, а вдвоём-то веселее. Верочка, вы же помните, какой у нас был разговор в прошлый вторник? Мы же договорились, что я буду вас кормить, пока не поправитесь…

— Мы не договаривались, — тихо, но твёрдо сказала мама. И вышла из спальни с телефоном в руке. — Я ничего не помню, Лида. Ни про прошлый вторник, ни про то, как ты переехала к нам в дом. Потому что ты не переезжала. Ты просто стала приходить.

Лицо Лидии Павловны побелело. Она перевела взгляд с мамы на меня, и в нём мелькнуло что-то хищное, неуловимо знакомое.

— Зачем ты врёшь, Вера? — голос её стал низким, в нём исчезла ласковая певучесть. — Зачем ты притворяешься, будто забыла? Ты ведь помнишь. Ты помнишь, как он ушёл от меня к тебе. Как я стояла под дождём у вашего дома, а ты смотрела из окна и улыбалась. И ни разу не пустила меня попрощаться. Ты украла у меня жизнь, Вера. А теперь я забираю твои воспоминания. По кусочку. По дню.

Я нажала кнопку вызова на телефоне, который держала в руке за спиной. Полиция приехала через семь минут — в Суздале всё близко.

Когда двое в форме зашли в прихожую, Лидия Павловна уже не улыбалась. Она стояла у стола, положив руки на салатницу, и смотрела на маму с такой тоской, что на миг мне показалось — она сейчас заплачет. Но вместо слёз она медленно достала из кармана тот самый пузырёк и протянула его полицейскому.

— Здесь сильнейший транквилизатор, — сказала она буднично, как о погоде. — Я добавляла его в еду каждый вечер. Через месяц она забыла бы, как её зовут. Ещё через месяц — что у неё есть дочь. А потом она просто уснула бы и не проснулась. Как он. Как её муж.

В повисшей тишине я услышала, как мама выдохнула — выдохнула долго, будто весь этот месяц не дышала. Лидию Павловну увели. Перед тем как закрыть дверь, она обернулась и прошептала:

— Я тебя предупреждала, Вера. Двадцать семь лет назад. Ты просто не поверила.

Мы остались вдвоём. Мама села на табуретку, обхватив себя руками, и я впервые за долгие годы увидела, как она плачет — беззвучно, крупными слезами, которые скатывались по морщинам и падали на фартук.

— Она была его невестой, — прошептала мама. — Когда мы поженились, она поклялась, что разрушит наш дом. Я думала, это просто слова. А она ждала. Двадцать семь лет ждала, пока он умрёт, и пришла добивать меня.

Я обняла её и не отпускала до вечера. А когда стемнело, пошла в полицейский участок, чтобы написать заявление. Дежурный сказал, что Лидию Павловну уже допросили — она призналась во всём. И даже больше. Оказалось, что мой отец не умер от инсульта. В его крови нашли те же следы, что и в салате. Просто тогда никто не искал яд.

Той ночью мы с мамой сидели на кухне и пили чай. Впервые за месяц она не забыла, что я здесь, и что завтра я уеду, и что мы договорились созваниваться каждый вечер. Она записала всё в блокнот крупными буквами.

На прощание я спросила:
— Мам, а почему ты вдруг вспомнила?

Она помолчала, глядя в окно, за которым плыл снег над суздальскими куполами.

— Она сказала мне вчера за ужином: «Как же хорошо, что ты больше никому не расскажешь про наши тайны, Верочка. Ты ведь уже почти ничего не помнишь». И вдруг я вспомнила — как смотрела на неё в ту ночь из окна. И как она крикнула мне тогда: «Я вернусь». А я не поверила.

Весной мы перевезли маму ко мне в Москву. Дом в Суздале продали. Перед отъездом я зашла в соседнюю квартиру — там было пусто, только пыль на подоконнике и забытая салатница на столе, накрытая полотенцем. Я подняла полотенце. Там лежала записка, вырванная из тетради в клетку, и на ней было написано: «Одной есть нельзя. Особенно когда ты одна навсегда».

Я сожгла её в печи, не читая маме.

Иногда по ночам мне кажется, что я слышу стук в дверь. Три коротких, два долгих. Я не открываю. Я просто сижу на кухне и смотрю, как спит мама. Ей уже восемьдесят, и она всё помнит. Каждый день. Каждое слово. Потому что я каждый вечер напоминаю ей: «Я здесь. Я люблю тебя. И никому не дам тебя забыть».